Быдло-бестселлер

Чем больше ты стремишься к одиночеству, тем стремительней оно бежит от тебя на чертов край света, где ты его точно не достанешь. В окружении людей, от голосов которых сводит скулы и боль трансформируется в ярость. Чтобы не пугать, очки не снимаются вовсе, иначе "убить взглядом" стало бы совсем не переносным значением. Стремясь укрыться приходится покидать их через окно второго этажа, остальную часть времени мучаясь от боли. Дикой. Безумной. Морфий давно закончился, но в отличии от наркоманов, желания вкалывать в себя "воду" нет никакого, все держится на чертовом одиночестве, когда боль затихает и можно дышать, иногда. И перенося эту боль, причиняешь еще большую, в надежде, что эта, наконец, затихнет, но шансы равны нулю, но все равно пытаешься и пытаешь. Нет сна, лишь ложь о нем, в которую охотно веришь, ведь никто не поверит, если не поверишь сам. И постоянный "Сплин" в наушниках, вторая курсовая и зубрежка того, что итак прекрасно знаешь. Говорят, от боли люди погибают, но некоторые наоборот - начинают жить.

Каждый считает своим долгом сообщить мне, что я болен. Я знаю, мать вашу, мне не нужны бесплатные консультации тех, кто считает себя специалистом в диагностике. Я не болен, мне просто больно. Без причины.

На самом деле боль никогда не пройдет. Не моральная, нет. Физическая. Запивай ты ее хоть морфием на обед, боли меньше не станет. Нужно научиться с этим жить. Научиться принимать время ремиссий, ведь и у боли бывают отлучки на праздники и отпуск. Лишь бы не опустить руки и не сказать "хватит". Не дать ей побороть собственное упрямство, как некогда Шуйский взял Болотникова лживыми обещаниями сохранить жизнь. Проще не станет и боль, к великой печали, никуда не уйдет.

Как у старого доброго Льюиса Кэррола, на бутыльке было написанно "выпей меня". За исключение того, что элексир абсолютно не подействовал, а память осталась на прежнем месте, решив, очевидно, что одного заманчивого слогона и горьковатого питья будет недостаточно, чтобы забыть. Этакий щелчок по самомнению, который если не отрезвил, то хотя бы опустил на несколько сотен ближе к земле, напомнив, мать его, о существующем земном притяжении. Мне не нужно было время, не нужны были другие люди или оправдание, которое мне пытались впихнуть. Нет, рыжая, мы оба знаем, что виноваты всегда двое, но если один оправдан смертью, второму придется тащить это самое бремя до тех пор, пока клеймо не коснется и его лба, решив разом проблемы того, кто отчаянно надеялся стереть свою память слишком самоуверенным "выпей меня".

У проруби, холодной зимой, когда за окном - 30, а то и все 35. Стоит сделать лишь шаг, утонув в этой зияющей пустоте, боль которой колышет лишь темная вода, промерзшая настолько, что 36,6 вмиг опустятся до нуля, оповестив каждого, что пора готовить прозекторский стол, но не для вскрытия. Всем ясна причина смерти, но не понятен мотив скоротечно потухшего огня, мотива этого самого шага, заставившего 36,6 умереть, кануть в Лету и замереть вечным холодом на дьявольски красивом лице, искаженном, разве что, ухмылкой. Только боль никуда не ушла, улыбается из-под льда и ехидно корчит рожи, проверяя на прочность мертвое тело, которое покачиваясь решает: осыпаться прахом или дать себе еще один шанс, возродившись Фениксом. И в третий раз боль насмешливо высунет кончик языка, выдернув практически с той самой грани, после которой она теряет свою монархическую власть. Там начинается суверенное государство, не подчиняющееся законам логики, бытия и Ее Величеству боли, которая продолжает насмешливо поглядывать сквозь толстый слой льда, то прикладывая к нему обезображенное личико, то просто упираясь в него холодным тельцем, из которого веет смрадом и могилой, такой же холодной, как и постель в середине января.

Что-то подсказывает мне, что нужно вновь браться за перо и "глаголом жечь сердца людей". Я мог бы сказать, что мне чертовски туго это делать, а моя муза - пьяная истеричка, которая впала в беспробудное пьянство, заставляя именно меня мучиться совестью, головной болью и желание рвать чужие глотки. Рывок, голова где-то над болотом, а в голове звучит голос того, кто вынес приговор. Ты не лучше, ты - хуже и осознание того, что они правы, судья оказался нелояльной сволочью и безжалостно стукнул молотом по столу, вызвав приступ мигрени. Я делаю это не из необходимости, не ради власти или денег, а потому что страх - афродизиак для человека, который не боится слишком долго. Слишком блядские напрашиваются выводы, когда чьи-то глаза отражают то, что я чувствовать и выказывать не в состоянии. Этакий симбиоз, в котором я даю им возможность чувствовать себя людьми, а мне - живым. Я строю планы, вырабатываю стратегию, но мы оба знаем, что я надеюсь найти совсем не шанс на спасение.

У меня было сердце, которое сочилось болью и пороком. Я вырвал его, но не для того, чтобы осветить чужой путь, а чтобы облегчить собственные муки. У меня были чувства, я разорвал их и сжег, поняв, что без этого жить куда приятней и легче. Для меня. У меня была удача, но я отдал ее за возможность упиваться чужой болью и не чувствовать свою, которая в это же время смыкала пальцы на моем горле. Я пытался покончить с этим целых два раза, но каждый раз находился кто-то, решавший за меня и говоривший, что это пройдет. Я верил и ждал, но облегчение не посещало меня и я прекратил верить людям, осознавая, что один - в поле воин. Моя душа сгнила, истлела, но чувствует боль, вызывая на моей маске чувство удивления и отвращения. К самому себе, прежде всего. Я отдал лишь часть своих чувств, забыв о том, что в моем "доме" есть чердак, на котором полно пыли чувств и эмоций. Забыл и поплатился за это, чувствуя под холодными, мраморными пальцами частое биение. Раз - два - три. Мерный стук. Я еще жив, рыжая, раз готов выть и кидаться на стену от боли и отчаяния, что окутывают мое тело.

Шаг - слово, шаг - слово. Больные, хлесткие слова, отрывающие от души кусками. Как жить тремя жизнями, когда одна из них похороненна почти год как? Не раз слышал, что внутри нет ничего, кроме ненависти и злости, но когда видели настоящее положение дел - пугались и закрывали лица руками, боясь признать собственные ошибки и поверхностность. Глупость опутывала чужие сердца веревками и крепко впивалась в пульсирующий орган, отравляя его грязью и домыслами. Липкими, никому не нужными, но слишком громкими, чтобы оставлять их без внимания. Как жить тремя жизнями, если одна из них даже не твоя?

Нам всегда что-то мешает. Другие люди, расстояние, безответность в чувствах, но мы никогда и не смели полагать того, что мешаем себе сами. Из-за страхов, предрассудков или же по собственной глупости, это совершенно неважно. Мы боимся сделать шаг навстречу или же назад, опасаясь, что нас не так поймут. Шагнуть в поезд - самолет, уехать в город, где нас никто не знает, потому что боимся одиночества, даже если в своем городе абсолютно одиноки. Нам мешает наша боль, наша радость и страх разрушить собственное счастье, хотя все относительно и недолговечно. Каждый раз, вместо того, чтобы продлевать свои яркие ощущения, мы затягивем удавку на том, что у нас есть и изо всех сил тянем ее, вновь загораживаясь страхом и вопросом "а вдруг лучше не будет?". Мы сами строим свои преграды, сами обозначаем вокруг себя расстояния и проблемы, у которых нет выхода. Есть до ужаса банальная фраза: "Нет выхода только из гроба", так вот, помимо гроба, нет выхода из наших опасений и страхов. Как бы мы не боролись с этим, жизнь будет подкидывать новые испытание или дозы счастья, которые мы волей неволей, но будем бояться потерять. Этого, увы, не исправить и выхода не найти.

Он сорвал с зеркала тряпку и почти впритык поставил меня перед огненно - холодной поверхностью, заставив посмотреть самому себе прямо в глаза:

— Что ты видишь в них?

— Ничего, абсолютно. Это и есть цена забвения.

Я не фотографируюсь, редко смотрюсь в зеркало и стараюсь как можно реже проходить мимо тех мест, где могу случайно увидеть себя. Говорят, глаза - зеркало души. А что если в глазах нет ничего, кроме пустоты? Следовательно, и души на месте нет. Но как так, если болит? Врут? Глаза не зеркало или у некоторых душа так глубоко, что нельзя разглядеть ее в глазах даже сквозь зеркало. Иногда я в порывах злости долго вглядываюсь в это отвратительное лицо, чувствуя, как глаза слезятся от напряжения, а кулак против воли раскалывает единственный выход из лабиринта прямо к Минотавру. Моей души. Иногда мне кажется, что я вымыл ее в те времена, когда еще отмывался от чужих страданий под ледяным душем, а теперь мне абсолютно плевать на то, по какую часть руки я запачкан кровью. Значит, душа ушла вниз, по канализационным трубам туда, откуда возрата нет? Но что тогда болит там, где-то в районе желудка? Может, это аппендицит или обострившаяся язва, или гастрит? Объясни мне, как может болеть то, чего давно уже нет?

— Стоит перестать искать Смерть, как она сама найдет тебя.

Не находила. Может, я не слишком верил в то, что в ее услугах больше не нуждаюсь? Раз она старательно прячется от меня, будто играя в жмурки и совершенно не собирается выдавать своего местанахождения, но время от времени дышит мне в затылок, будто напоминая о том, что игра не окончена. И едва ли Великая Битва закончится на чьей-то смерти. Она будет продолжаться до тех пор, пока моя армия не падет окончательно. Пока последний вздох не сорвется с губ того, кто посмел занять позиции на моей стороне. Такие предательства не прощаются, не так ли?

Нужно сделать рывок, вытянуть себя из того самого болота, в которое загнал себя Мюнхаузен и который героически справился со своим спасением. Вот только все мы знаем, что вытянуть себя за волосы подвластно лишь героям книг и фильмов. А нам лишь остается булькать, да мечтать о том, что найдется смелая рука того, кто протянет нам ее и вытянет из того дерьма, в которое мы добровольно себя вогнали. Ненависть - слишком сильное чувство для тех, у кого внутри безумное количество демонов, но она слишком глубоко сидит внутри, что невозможно вывести никакой рукой помощи, погружая тебя в эту жижу еще ниже, затягивая еще глубже. И однажды, останется лишь твоя макушка, а твое нутро размякнет под давлением протухшей воды и всех тех отбросов, что водятся на дне твоего сознания, растворив тебя как ненужный мусор и отправив прямиком в небытие. Вслед за теми, кто отправился в путешествие раньше. Ненависть - слишком сильное чувство даже для тех, кто просыпается с ней по утрам, живет днем и засыпает ночью. Ненависть - медленный яд, который не оставит ни единого следа, когда вас будут вскрывать на столе патологоанатома.

Самое отвратительное - чувство апатии, которое охватывает все тело и лишает возможности двигаться. Возможно, с этим можно справиться, но желание пропадает следом за возможностью двигаться, говорить, улыбаться и вообще - изображать из себя живого человека. Можно сутками сидеть, упираясь взглядом в стену и чувствовать лишь болезненную раздражительность по отношению ко всему белому свету, которая словно яркий свет для человека, который вышел из кинотеатра. Внутри трещат кости от безразличия, скручивает внутренние органы и замедляет движение крови. Раздражает все: музыка, голоса, смех, собственное отражение в зеркале и боль. Тупая, ноющая, головная боль, которая добивает и без того расшатанную психику, заставляя подниматься и крушить все, что вообще может биться. И самое отвратное то, что ты прекрасно знаешь, что это не твои эмоции. Ярость, ненависть, боль, отвращение, презрение, клокочущие внутри как суп в котле. Самое ходовое топливо у человека - ненависть. Особенно к тем, кого ты любишь.

В определенный момент ты переступишь через себя. Сотрешь все ссылки, удалишь все переписки и сожжешь прошлое, которое забивает твое горло землей. Однажды, глядя на свои "забитые" руки и безобразные шрамы под ними, ты поймешь то, что все это было зря. Люди рядом, которых ты не терпишь. Звуки города, который ты ненавидишь до тошноты. Себя в зеркале: Мрачного, не бритого, с запавшими от бессонной ночи глазами и полу ухмылкой на сером лице. И от этого осознания не спасут ни наркотики, ни алкоголь, ни амнезия. И ты начнешь приносить хризантемы, пахнущие семечками, на собственную могилку, вытягивая уставшие ноги и вопрошая: "ну как ты, старина?". И из могилы поднимется твоя душа. Потрепанная ненавистью, цинизмом и отвращением. Гнилая, грязная, пахнущая так, будто гангрена лишь распространяется, а не уже захватила все твое сознание и тело. Щелчок зажигалки, темный пепел сигареты падает прямо на надгробную плиту, будто слезы. Отравленные никотином слезы.

Мертвым не место среди живых. Они хотят от нас тепла, любви, ласки и заботы. А как дать то, чего ты лишен? Как отдать всего себя, когда большая часть тебя - сгнила? Когда ты по частям отрываешь от себя, закапываешь и забываешь о том, где эта чертова часть? Как дать то, что заслуживает живой, когда у тебя своя шкала ценностей, которая просто не дотягивает? И наш максимум никогда не перешагнет их минимум? Как объяснить бьющемуся сердцу, что твое, старое и прогнившее - даже не в сундуке Деви Джонса, а просто рассыпалось прахом и было развеяно на старом кладбище, которое даже ты сам уже не посещаешь? И, знаешь, пожалуй, самое отвратительное даже не это. Самое отвратительное то, что если живой захочет понять, у него никогда этого не выйдет. Ведь нельзя же полностью проникнуться ситуацией лишь выслушав то, что тебе говорят? Нужно самому побывать в могиле, воскреснуть и тогда. Что ж, тогда обратного пути уже не будет, даже если ты захочешь вернуть прежнее тепло в ладони, ты не сможешь крикнуть "Остановитесь! Я передумал!". Обратного пути нет. И ты становишься таким же. С холодными ладонями и прогнивающей душонкой, ибо прежде чем примерять на себя роль мертвеца, позабыл позаботиться о том, что действительно важно, уделив время тем мелочам, которые совсем того не стоили. Как объяснить живому, что ты сглупил и оттого задержался здесь?