Быдло-бестселлер

Нужно быть немного сильней, немного слабей, немного веселей и немного серьезней. И как совместить все это в одном сосуде, который и без того трещит по шмав от царящих нравов. Там всего не в меру и вот-вот грозит расколоться. В конечном итоге мы все разобьемся, но я бы не хотел, чтобы мой сосуд нашли рассчлененным и расфасованным по черным пакетам. Впрочем, есть в этом какое-то пугающее очарование. Умереть не тихой смертью, а, вероятно, попасть в такой передел, из которого ты выйдешь лишь мертвым, да в безвкусных мусорных мешках. Помнишь Берлиоза, которому отрезало голову? Так вот, у всех нас есть личная Аннушка, которая уже спешит с маслом на место нашей трагедии и злорадно ухмыляется, предвкушая невиданное зрелище. И маслом может быть что угодно: рак, кирпич, чья-то болезненная тяга к убийствам. И все мы угодим под трамвай, даже если сам Воланд будет предупреждать нас о том, что будет с нами. Ведь Берлиоз не послушал, за что и был наказан. И наказан отнюдь не тем, что ему отрезало голову, а тем, что в конечном итоге, эта голова стала обычной чашей. Хорошо, согласен, не совсем обычной, но все же чашей, что, на мой взгляд, чертовски обидно. Так вот, что же хуже: быть расфасованным по пакетам или же стать столь бытовой безделушкой, как чаша? Как ты думаешь, рыжая, какое масло уготованно на мою голову и смог бы я поверить в то, что сказал бы мне сам Воланд? Едва ли, впрочем, знаешь, я бы с готовностью принял свою участь, и вернулся в привычное состояние пустого забвения, не страдая телом, которое лишено души. И я даже готов стать неопознанными частями в пакете или безделушкой, лишь бы иметь возможность вырвать из себя ту жизнь, которая по словам Ремарка "Была взята взаймы". У тебя, рыжая. Я забрал твою жизнь, подменив своей смертью и сейчас, когда упущена возможность упокоиться и ответить за грехи тяжкие, я пишу тебе эти покаянные строчки, понимая, что это ровным счетом ничего не изменит. Я знаю, что случись все наоборот, эти буквы выводила бы ты, кусая кончик и напряженно размышляя о несправедливости Провиденья. Мертвым не место среди живых, хоть они и старательно пытаются быть как все прочие. Это парадокс, ошибка и недосмотр кого-то, кто уже давным давно забыл и поставил один общий крест на нас всех, рыжая. И лишь злобная Аннушка с маслом не дает нам полностью погрязнуть в пучину отчаяния и злобы, дав надежду на то, что все это рано или поздно, но закончится.

Обрезки, ошметки, огрызки мыслей, роящихся в голове человека, который потерялся. Потерялся среди трех сосен, поминутно бросаясь то к одной сосне, то к ее сестре, надеясь, что рано или поздно одна из них ответит и он обретет память. Обретет возможность ступить на твердую землю, попрощаться с ненавистными сестрами, которые насмехаясь, еще громче шумели своей кроной, будто шепча ему, что он обречен на Вечное существование здесь, среди бессмертных и оттого крайне скучных личностей. Пусть в них была заточена вся мудрость леса, их было всего три и он, сидящий напротив горечи, потерянности и отчаяния. Ведь среди каких еще сосен может заблудиться человек, который всегда мог найти выход из двух сестер, но три ему уже не под силу. Он с легкостью справлялся с горечью радостью, потерянность побеждал увлеченностью, а отчаяние серыми глазами фантазий. Но когда наваливаются сразу три, нет места ничему, что помогло бы ему избавиться от наваждения, вызванным ураганом потерь. Кратковременных и даже безболезненных, на первый взгляд. Знаешь, именно сейчас я ощущаю себя среди этих трех сосен, которые обступают меня и душат, давят, шумят и насмешливо ухают, когда проявляется блик надежды на чудесное избавление. Панацеи от самого себя еще не придумали, к сожалению. Знаешь, я хочу, чтобы и ты ушла в небытие, как это случается со всеми, кто вдруг нечаянно решит коснуться моего сердца своими липкими ручонками, возомнив себя моими таблетками от горечи и утраты. Я хочу, чтобы ты покинула место, в котором для тебя больше нет свободных метров, ибо продолжать так - форменное самоубийство, на которое я еще не готов, ибо прошлые шрамы ноют, но все же благодаря им я не выпадаю из реальности, задернув все шторы, выключив средства связи и не разглядывая ярко-алые языки пламени. Я хочу, чтобы ты осталась лишь на том большом постере, в моей черной комнате, в полурасстегнутой рубашке, неизменным мундштуков меж губ и насмешливой улыбкой. Знаешь, рыжая, мне совсем не хочется больше мечтать и фантазировать, сидя меж трех сосен, закрыв глаза и уши ждать и грезить, что помощь и спасение уже близко. И ведь никто не вызывал 911, никто даже не смел думать о том, чтобы спасти утопающего, ведь как известно: "спасение утопающего - дело рук самого утопающего". А я не знаю как спасать себя будучи заключенным меж трех сосен, в которые загнал себя сам, затянул и потопил.

Когда синица в небе, кого держать в ладонях? А как объяснить себе, что это только твоя вина, а не строптивой синицы, которая посчитала твои ладони клеткой, пусть и теплой? Выбрала холодное небо, не потрудившись сказать элементарного «прощай», да и не в прощании дело. Быть может, было бы сложней, если бы начались «сидения на чемоданах», долгие слезы и утирание никому не нужных соплей. Когда прощаешься, нужно отдирать пластырь сразу и пусть из глаз хлынут слезы. Но они будут вызваны резкостью, а не болью, мучительной и тягучей, когда не хватает смелости рвануть сразу, облегчить страдания. А быть может, это надежда, что пластырь отвалится сам, если ты будешь отдирать его от раны медленно, постепенно? Как бы там не было, синица избрала верную тактику, улетев не попрощавшись ни с ладонями, ни с воспоминаниями. Знаешь, я скучал по суховатому привкусу во рту, когда сигарета тлеет, и ты затягиваешься. Глубоко, не спеша, будто впереди целая Вечность и лист бумаги, на котором постепенно будут проявляться буквы или знакомые глаза. Но Вечности нет, да и откуда ей взяться, когда ты чувствуешь на губах знакомое приторное дыхание, сбивающее с толку и не таких как ты. Ты – патологический лжец, которого не смогла простить даже синица. Даже не смотря на то, что ты любовь всей ее жизни. даже у синиц есть терпение, но лишь одна женщина была способна любить и принимать твою ложь, ибо была та еще сукой. Ни журавлем, ни синицей, а самой настоящей хищницей. Так, может, именно она была твоей единственной судьбой?

Они воскрешают твое тело, но не твое душу. Знаешь в чем главный минус смерти? Ты больше не можешь чувствовать. Мы считаем, что боль – самое страшное в нашей жизни, но, ни черта. Самое страшное – пустота. Когда твоя плоть живет, а душа покрывается трупными пятнами, потому что мертва. Она гниет, разлагается, и сколько бы ритуалов Вуду не было проведено, в конечно итоге останется только выкопать могилку на заднем дворе и скорбеть время от времени. Ты пьешь, ешь, а дыра разрастается. Ее ничем и никем не заполнить и вот тогда ты понимаешь, что умер не зря, а вот воскрес, воскрес очень даже понапрасну. В тебе живет ненависть, которая наравне с пустотой пожирает плоть, разум, эмоции, но не дает тебе ощущения жизни. Вся человеческая гнусность, смрад и похоть заполняют гниющее мясо, которое ты маринуешь в спирте, лишая его сгнить быстрей. Ты не мертв и не жив. Ты – воплощение человеческого порока. Порока, который не подожжешь ни спичками, ни зажигалкой. Кто-то посмел воскресить твое тело, но забыл о том, что смерть расстается лишь с тем, что ей меньше всего нужно – телом, оставляя себе самое важное и главное – человека. Этот кто-то слишком эгоистичен, чтобы помыслить о том, что ты не хотел возвращаться, не хотел жить так, как тебя принуждают, и этот кто-то начинает платить. За свой эгоизм, за свое бессердечие собственной кровью, которая проливается тем, у кого в венах алкоголь и никотин, вместе алой жидкости раскаяния.

Мне нужно писать. Много, чтобы не сойти с ума. Сойти с ума от разочарования. Казалось, как только оковы лжи падут, можно будет вздохнуть и почувствовать за спиной если не крылья, то хотя бы оперение, позволяющие мне иметь определенные иллюзии на собственный счет. Но стекло треснуло, а за ним обнаружилось еще более твердая ложь: ложь себе. Самое, пожалуй, страшное и болезненное, что может быть в нас – умение лгать самим себе. Вероятно, мне больно именно из-за этого стекла, которое давит на мою грудную клетку, шепчет правду, от которой я отмахиваюсь, словно от назойливой мухи и продолжаю твердить себе и всем, что я честен. Прежде всего, с собой. На ковровой дорожке битые стекла, по которым я упрямо иду, списывая ярко-алую жидкость на несчастный ковер, но не имею мужества признать, что это моя кровь. Последствия лжи. Самому себе и тем, кто мне дорог. Или я в очередной раз лгу и мне никто не важен? Иногда я думаю, что слишком бесчувственен, чтобы испытывать хоть что-то долгосрочное. Нет, я не лишен того набора примитивных чувств, но на них далеко не уедешь, когда придет время. А пока, я делаю вид, что моя новая жизнь – предел мечтаний, хотя, это очередная ложь, от которой мне не отмыться.

Я должен был чувствовать боль, а не облегчение. Боль от потери, от утраты, но все что я чувствовал - свободу. Свободу от лжи, от нужды мириться с тем, с чем я никогда не был согласен. Я не хочу мириться с людьми, которые мне никто. Я не хочу водить машину осторожно, не хочу постригать волосы и не забивать свои шрамы татуировками. Я не хочу оставлять ее могилу и память о Маргарите. Я не хочу делать вид, что когда-нибудь примирюсь с тем скучным образом жизни, которое мне предлагали. И я не хочу оставлять своего сына. Здесь все, что я люблю. Как и Бристоле, здесь хранятся воспоминания, в отличии от того места, где меня никто не ждал. Я должен был почувствовать боль, но я почувствовал лишь радость и облегчение.

Она не вернется. Маргарита впервые не вернется к Мастеру. Впервые не окунет счастливое лицо в солнечные лучи и не сможет рассмеяться смехом, полным сарказма. Никто не запретит Мастеру скучать по ней и оплакивать, но и никто не сможет заменить ему ее. Ни безумие, ни боль, которая мешает писать. Она ушла так давно, что с тех пор прошла целая жизнь. Не его жизнь. Он потерял свою способность улыбаться, а когда человек теряет ее, он умирает. Не примитивно, но так ощутимо, что с легкостью отказывается от бывших радостей и людей, ради призрачного воскрешения. Нет ничего хуже Жизни без Смерти, когда внутри груди Мастера равномерно бьется сердце, послушно играющее роль пункта приема - передачи крови. Ему не холодно на морозе, не жарко на солнце, которое обжигает кожу других людей, живых. И все, что Мастер понимает: Маргарита больше не придет. Не закинет ногу на ногу, не закурит сигарету в тонком мундштуке, и не объявит: "Война окончена, мессир." Война действительно окончена и он проиграл в ней, хотя жертвой пал совсем не Мастер, а та, о которой никому нельзя говорить. Им больше нечего делить. Они по разные стороны баррикад, которые замерли в Вечном оледенении ожидания к действиям, но не тронутся, ибо боязнь перевесить баланс - велика. Она со стороны Смерти, он со стороны Жизни. Маргарита больше не придет, Мастер, ее колокол уже пробил, а твой еще впереди.

Тебя не спасет ни Англия, ни новая жизнь. Кажется, что там, в старо-новом месте ты обретешь возможность жить так, как хочешь, но ты ошибаешься. Лезвие у твоего горла никуда не денется, с кончика языка по-прежнему будет сочиться ложь и боль, которую не заглушить ни музыкой, ни людьми. Думаешь, это город такой? Нет, это ты прогнил насквозь, ты болен, а не город, который делал тебя живым, пусть и на краткий миг, пусть и болью. Ты помнишь что было с тобой там, в дали от этой жизни? Безжизненная кукла, сломанный человек, не способный дышать в собственной вязкой ненависти и тумане, окутывающем все тело и сердце. Что у тебя в груди, там, в самой глубине, где никто и никогда не был, что так упорно охраняется самой Медузой Горгоной, способной превратить любого в камень. Твои меры предосторожности весьма изощрены, но что ты будешь делать, если люди изобретут, лекарство от боли? Как обойдешь собственные препятствия, которых с лихвой хватит на троих тебя? Как это: не верить даже себе?

Приступы ярости и апатии учащаются. Пора признать, что ремиссия окончена, раз я вспоминаю о тебе. Ты – верный признак того, что моя психика трещит по швам, спокойствие отступает на второй план и не помогает ничего. Впрочем, я и не пробовал, но опыт подсказывает, что лучше не скрести ножом по стеклу, ибо кроме царапин и противного отзвука в ушах, толку и помощи не будет. Нужно время, чтобы хотя бы признать сам факт наличие болезни, а я слишком горд (глуп) чтобы видеть очевидное.

Затронем старые раны или сделаем новые, чтобы было чем гордиться? Сухая ирония, не подкованная фактами и поводом. Хотя бы крошечным, чтобы оправдать сочащийся яд с языка. Наивно полагать, что им можно отравить себя, верно? За окном буйствует лето, а мне по-прежнему холодно и я начинаю подозревать, что дело отнюдь не в погоде, как грешил я, всего неделю назад. Прошла целая жизнь, а может и целых две, мои сбалансированные часы дали трещину и песок течет быстрей, чем было заведено Вселенной. Притворяться все трудней, а до премьеры чуть меньше, чем было указано в программке. Честно, я бросил попытки научиться улыбаться и быть искренним. Это мне больше ни с кем не пригодится, а для себя я по-прежнему боюсь заглядывать в зеркало. Что я там могу увидеть кроме отжившего человека с одними глазами на лице? Траурные тени скользящие по лицу и все, пожалуй. С каким трудом по вечерам отдирается маска, сколько гноя и крови на настоящем лице и как больно смотреть на то что осталось? Раньше я отмывался от крови, сейчас отмываюсь от собственной лжи, которая опутывает тело и не оправдывается "вынужденной необходимостью", которая прокатывала раньше, когда мораль была лишь слово, значение которого казалось весьма размытым необязательным к пониманию. Кого я обманываю? Сейчас мне также наплевать на мораль, как и несколько лет назад. Я не знаю куда деть тонну лжи, которые упорно давят на душу, делая ту живой и заставляя чувствовать. Мне не хватает прежнего равнодушия, если честно.

Нельзя тянуть за ниточку воспоминаний. Тянешь раз, тянешь два, а на третий клубок внезапно распутывается сам собой, и ты сидишь, погрязнув в нитках по собственной глупости. Обратно сматывать его значительно дольше, да и болезненней, если уж на то пошло. Вдруг вспомнился наш последний состоявшийся разговор: « странные мы все же. Все у нас есть, только пальцем щелкни, да улыбнись кому нужно, тут же все у ног будет. Но чувство, будто мы мокрые спички, которые пытаются зажечь и недоумевают, почему не выходит. Ты видел наш смысл жизни? Тот, о который даже мы сможем зажечься и идти по нему, не сбиваясь с правильного пути? Вот и я не видела. Или просто не хотела видеть, предпочитая прятаться за широкими спинами мира сего? Неужели не этого мы хотели, когда лгали и предавали? Топтали и рвали зубами, чтобы прорваться на самый верх Олимпа и ужаснуться, глядя на окровавленные трупы тех, внизу, по чьим головам мы прошли? Помнишь о Данко, который вырвал свое сердце для людей? А мы? Мы бы вырвали чужое сердце только для себя, пряча его от других за пазухой. Иногда мне страшно просыпаться, но еще страшней засыпать, потому что знаю – во сне я увижу их. Стертые или смятые лица, которые ты так не любишь рисовать, но рисуешь. За нас двоих, ибо я ненавижу рисовать. Тебе так же противно смотреть в зеркало, да?» я не могу вспомнить, когда это было, не могу сказать даже того, был ли я трезв, но одно я понимаю точно – каждое слово било именно в сердце, вонзаясь в него так глубоко, как возможно. Может, поэтому, я так и не смог почувствовать в ней друга, ибо она понимала и чувствовала меня глубже, чем я мог позволить окружающим людям?

Очень жаль, что бумага не может передать всего. Чувства, эмоции, взгляды, прикосновения, боль. Можно передать диалог, можно описать внешность и черты характера, но взаимоотношения? Как описать их, когда даже внутри эмоции истощаются и ты шаря по полкам, просто не находишь нужного и в растерянности утыкаешься взглядом в стену. И все. Крушить стену? Разбить полку, обвинить всех и вся в своей несостоявшейся гениальности? Почему бы и да? Хотел бы я разрубить некоторые полки взаимоотношений, но рука в последний момент отклоняет направление и бьет по стене. Именно сейчас мне не хватает сожженной полки с очень далеким прошлым. Прошлым без будущего. Я роюсь в головешках, надеясь найти хоть малую часть, но дурная привычка все обрываться на совесть, лишает меня этой возможности. У меня есть обрывки наших диалогов, воспоминания, в конце концов, но они затерты и их срок годности истек, а я даже не успел этого заметить. И снова выплывает это пресловутое «если бы». Оно и заставляет копаться в обломках, обрывках, и я упорно копаюсь в этом, потому что «если бы». Без «бы» я помню все, как будто это было вчера или же сегодня с утра, когда жизнь еще дает о себе знать, а не затаптывается ненужными и лживыми словами, которые абсолютно не несут в себе ничего, кроме бесполезной траты кислорода. Каждое утро я читаю ее записи и знаю их наизусть, и снова в сознание встревает это «бы» и рушит все к чертовой матери. Возможность собрать сгоревшее, например. Я слишком часто о тебе думаю . Пора завязывать.

«Трусость, несомненно, один из самых страшных пороков» именно так говорил Булгаков в своем бессмертном романе. Что есть трусость? И откуда она берется? Как не спутать трусость и чувство самосохранения или же это один и тот же фантик, но только второй более завуалирован? На самом деле, трусость это не один из самых страшных пороков. Это самый, пожалуй, страшный порок, за который нам придется расплачиваться в будущем. Наше жалкое, животное желание прикрыть свои пятые точки, свалив все на плечи сидящего с краю и посвистывать, упорно делая вид, что тебя попросту не существует. Если бы был пьедестал человеческих пороков, первое место, без сомнений, досталось бы именно трусости, которая порождает отвратительное последствие – предательство. Ведь именно из чувства самосохранения (о, какой благородный фантик для столь безнравственной конфеты) мы предаем, ставим подножки, ударяем ножами в спину тех, кто нам доверился. Мы все так делали. Кто бы ни прикрывался нимбом «ангелочка», но если возникает угроза для спокойного существования, мы без сомнения пойдем на такой вынужденный шаг, как предательство. Ближнего своего, чужого своего – значения это не имеет, но дай нам в руки нож и заставь выбирать, без сомнений, лезвие окажется в той спине, на которую нам покажут. Все понятно с простым и логическим предательством. Но как быть, если человек лично вручил тебе нож и попросил воткнуть себе в спину, потому что «нет большего счастья, чем умереть от рук любимого человека». Любимого, нелюбящего, но предавшего. Бесконечно долгие вечера на перемотке и ладони до сих пор пахнут кровью. Или железом? Удивительно, но эти два составляющих абсолютно идентичны в запахе. И от этого он становится острей. Так пахнет вина, на самом деле. Всегда больней тому, кто предает, а не тому, кого предали, ведь у него не было выбора.

Я не знаю, зачем это делаю. Мне все слишком легко дается. То, что обычно достигается долгим и упорным трудом. И оттого, мне некуда себя деть, я мечусь по своей темнице, бросаясь на что-то надеясь, что это меня убьет. Наверное, я не единственный, кто так упорно не хочет жить, но изо всех сил выгрызает каждый день. Потому что по-другому слишком просто. Просто жить, просто расслабиться и прекратить. Остановиться и дать себе передохнуть, перестать быть струной гитары. Сколько я уже себе это повторяю? Вслух, про себя, каждый день, решая, что завтра я обязательно выключу себя от внешнего мира и перестану думать. Но я встречаю рассвет, ломаю шею своему обещанию, и все идет как всегда. Ноты и музыка уже написаны и все, что остается голосу – попадать в такт и не сбиваться с заданного ритма, повторяя заученные слова. Я не знаю, зачем делаю это каждый вечер, но мне надоело, что мне приходится душить в себе эмоции, сохраняя стойкое хладнокровие. А это единственный способ его сохранить. Единственное, чем можно затушить мои вспышки злости, которые могут погубить все и даже больше.

Почему мы даем те обещания, которые так страстно хотим нарушить? И хотели бы мы этого, не ставя на это мысленное табу, подкрепленное соглашением вслух? Неужели что-то может стать до болезненности желанным, если повесить на него табличку «нельзя»? причем табличку повесил ты сам, добровольно, считая, что поступаешь абсолютно правильно. И это так и есть. Но чем больше ты вешаешь цепи на это, тем больше хочешь перешагнуть черту. Что останавливает? Ведь можно утешить себя той мыслью, что расплата, обычно, наступает в конце жизни. Если, конечно, по цепям не пущен ток. В таком случае, платить придется заранее, так и не потрогав то, что запрещал себе. Можно сидеть рядом со своим «нельзя» и мечтательно вздыхать, глядя на то, от чего добровольно отрекся. Но мне почему-то кажется, что это больней, чем вырвать его из своего сердца сразу. В итоге тебе нужно будет лишь заштопать рану, а не приобретать новое сердце, которое может оказаться невесть каким чувствительным. Словно стоять на мостовой, раскинув руки и покорно ждать, пока тело не пронзит тысячи иголок боли, лишив сознания, а то и боли. Ты подписываешь договор на поставку боли себе и тому, кого себе запретил, наблюдая издали и, не решаясь коснуться пропитанных током цепей. На самом деле, это смешно и глупо – давать обещания, которые ты не сможешь сберечь от себя.