Быдло-бестселлер

Упрямо пытаясь выкорчевать из себя любое воспоминание, но каждый так и норовит вцепиться в оголенные нервы и напомнить что ты - лишь временное явление и твое пребывание здесь зависит совсем не от тебя любимого.

Вы выкорчевали из себя физическую боль, позабыв о том, что существует еще и моральная.

Вы выкорчевали из себя умение любить, позабыв о том, что в вас осталась потребность быть любимыми.

Вы выкорчевали из себя воспоминания, позабыв о том, что внутри вас еще жива память.

В вас слишком много незавершенной работы, но никто не посмеет назвать вас неидеальными. Вы свои собственные творцы, так научитесь относиться к себе как к творениям, а не как к расходному материалу.

Она была права в одном: он был живей, чем я. Мое равнодушие преследовало меня с самого начала. Для него мне не нужны были факторы развития в виде людей - ситуаций - сломлений. Я не боролся и мое равнодушие проросло в моей груди само по себе. Я - причина своего холода и отчуждения, в то время как его строки дышат жизнью, причиняя невыносимую боль от неумения поддерживать внутри такое же ровно тепло. Ему даже о смерти свойственно говорить с пылом, будто он на трибуне и призывает людей не сдаваться, а смело идти в пасть в смерти, которая рано или поздно, но наступит на ваше горло и откусит голову без возможности переиграть прощальную сцену. Ему прощаются выходки лишь за то, что он живой, что он дышит своей ненавистью - болью - отчаянием также свободно, как люди дышат кислородом. Внутри меня же одна холодная пустыня, выжигаемая лютой завистью к человеку, который умеет танцевать на собственных костях, резать вены и кроить губы в ухмылке, искать свою смерть и счастливо избегать ее, позволяя мне лишь украшать последствия рисунками, от которых в моей душе еще холодней, а его жажда жить безграничней. Как два, абсолютно разных человека, могут уживаться в одном теле и так люто ненавидеть друг друга, хотя никогда не встречались?

Весь смысл нашей жизни состоит в том, чтобы:

1. Встречаться.

2. Прощаться.

Подпункты не включены, ибо и без того понятно, что мы делаем в промежутках между 1 и 2, и одно без другого просто не существует. С начала встречи глупо готовить себя к прощанию, но уже мысленно мы рисуем в голове картины того, как будет, когда нам бросят - мы бросим. От перестановки слагаемых сумма не меняется, все равно мы останемся одни и будет ждать, пока все вновь не встанет на места, чтобы повторить первый и второй пункт. В нашей жизни не больше смысла, чем в задаче про яблоки, которые нужно поделить между детьми, решаемая в одно действие или не решаемая вовсе, если решающий - жадина и не собирается делиться яблоками с кем-то, кроме своей эгоистичной персоны. Мы хотим все усложнить, потому что считаем себя "многоэтажками" с тысячами этажей, комнат и кладовок, в то время как вся прелесть человеческая состоит в том, что мы все имеем внутри не более, чем два этажа. На первом мы встречаемся, на втором прощаемся и выталкиваем вещи "сожителя" стараясь попасть ему в голову телевизором или креслом, оставшимся от бабушки. Мы не Вселенная, чтобы умещать в себе галактики, нет. Мы - часть вселенной, способны уместить внутри себя исключительно два этажа, да маленький садик, если того требует наша душа. Устраивать трагедии, быть мрачным, пессимистичным, простым как дуб, и сложным, как таблица Менделеева - все эти роли уже были сотни раз отыграны и не стоит мнить себя Христофором Колумбом, Марко Поло, Америго Веспуччи, Афанасием Никитиным. Мы лишь повторяем уже пройденные пути и пытаясь сломать свою простоту, вгоняем себя в такое болото, из которого не смог бы выбраться и Мюнхгаузен и ему подобные. Мы сложны исключительно в биологическом смысле, все остальное - фантазия, иллюзия, самообман.

Я никогда не смогу вести с ней войн, никогда. Я бы жалел об этом, сложись все по-другому, чуть иначе. Мне не нужно будет планировать, не нужно будет искать то, что надломит и сломает ее, потому что она не вызывает у меня никаких негативных эмоций. Она говорит жесткие вещи, от которых иные могут почувствовать себя неконфртно, я же чувствую облегчение от того, что могу быть с кем-то полностью честным, не называя о себе ничего лишнего. Ее слова выводят из равновесия, ибо я сам видел, какой жестокой и беспощадной бывает женщина, которая от всей души хочет помочь. И именно эта жажда приносить пользу через правду делает ее изгоем. Ее любят, ею восхищаются, но никто не смеет подойти к ней ближе, уверенные в том, что за спиной у этой женщины хлыст и она вот - вот, да хлестнем кого-нибудь по спине, только в роли хлыста выступает правда, которую она говорит с таким видом, будто читает меню в ресторане, а не вытаскивает все его внутренние секреты наружу, с легкой улыбкой поправляясь, если допустила в своих словах неточность. Я заполняю свою пустоту чужим страхом и болью, она же заливает свои червоточины правдой, не получая ни малейшего удовольствия от того, что говорит. Она привыкла, смирилась с тем, что в ее попытках помочь, рушатся карточные домики лжи, которые люди собирали месяцами и годами, в попытках обмануть себя и тех, кто их окружает. Любовь? Нет конечно, как могут два пустых и равнодушных человека любить кого-то, кроме себя?

Развозить сопли по стеклу, а потом брезгливо морщиться, глядя на то, что вышло. Это так по-твоему. Ныть без нытья. Тоже самое, что пытаться перекусить себе вены на другом человеке и удивляться, почему он орет во все горло с мольбами убрать психованную. Это я так, лирическое отступление. Ненавижу лирику и начинать бессмыслицу тоже ненавижу, но нужно, ибо больше говорить ни с кем не хочется, кроме приевшейся клавиатуры, температуры +2 и запоя, который медленно, но верно перерастает в паталогию. Я не буду врать о том, что без тебя у меня внутри что-то свербит, нет. Бывали моменты и похуже, кстати говоря, но писать тебе через нее - единственная попытка не сойти с ума окончательно и не подставить свое плечо под твои сопли, спасая несчастное окно и твою брезгливость. Я бы, наверное, хотел пустить себе пулю в лоб, но я настолько устал, что рука дрогнет и вместо королевского ухода получится позорное возвращение из игры в русскую рулетку, когда в барабане всего один патрон, который должен оказаться ровно промеж глаз, но оказывается за плечом в картине, которую ты всегда ненавидел. Поделом ей, нечего быть такой ублюдочно уродской, вызывая у меня исключительно приступы рвоты от мирового искусства. Я думал что все наладится, но чем больше проживается дней, тем меньше надежды на то, что я все смогу вернуть на точку, от которой пошел обратный отсчет. Цифры ушли давно в минуса, а я медлю, медлю, не ставлю гребанную точку, хотя нет ничего. Я стараюсь уйти как можно раньше, чтобы не будить в себе раздражение от глупости, грязным потоком льющимся из трещин, образованных в этих до ужаса нелепых "отношениях" прогнивших больше, чем моя душа. Ты будешь ждать меня там же, где и обычно, сохраняя стойкое равнодушие на лице, гнобя себя за слабину и тронувшийся лед. Ты не смогла уйти как обычно, я же говорил тебе, что от меня уходят исключительно вперед ногами, но не по доброй воле.

Я почувствовал невольное облегчение, поняв, что теперь могу писать все что угодно, не щадя ничьих чувств и эмоций. Впрочем, я никогда особо не грузил себя тем, что испытывают люди, ибо единственное, что мне нужно - я сам, мои мысли и желания. Я никогда не был хорошим, но тщательно маскировал это под самобичеванием, которое, как известно, еще одно порождение мрака. Самобичевание - попытка загнать себя в моральную и социальную могилу, прикрыть свое гниющее тело ворохом листьев и забыть навечно о том, что ты - член социума, а не падаль, способная питаться исключительно мерзостью и гнилью. У меня нет нимба, крыльев, всепрощения и любви. У меня есть холод, ум, равнодушие и желание делать так, как этого хочу я, никто кроме. Социальная яма была закидана землей с чужой могилы, а я сижу рядом, выкуривая одну за одной, в тщательных попытках найти в себе сожаление. Ни хрена. Розовые болотца сентиментальности давно были осушены, а я, наконец, поднял голову, вдыхая свежего воздуха и стирая под душем комья земли и трупные пятна, мечтая лишь о том, чтобы сепсис не затронул душу, обрабатывая ее царапины осторожно, с долей любви. Она прижимается лбом у холодному кафелю ванной, не смея отпрянуть от восставшего из собственного ада чувств и эмоций. Мы хотим быть лучше, а вместо этого хороним себя под толстым слоем пыли своей отверженности, свято веруя в то, что мы - личности, индивидуальности, хотя даже наши мысли - шаблоны, запечатленные нами из прошлого. Хочешь быть личностью? Создай свою религию, добудь вакцину от СПИДа и рака, а пока ты просто моральный разложенец, специализирующийся на гниющих душах и самобичеванию.

— Что может быть сексуальней равнодушия в твоем исполнении?

Что может быть сексуальней, чем исполнение человеческих пороков в лице одного? Одной, прости. Гнев, ярость, презрение - все это с большой натяжкой, но можно назвать пороками, упиваясь ими от другого человека. Особенно, если эти страшные эмоции направлены на тебя. Именно ты являешься их возбудителем. Это своего рода извращение, смешанное с желанием выпить эти чувства и эмоции. Болезненные, как и шрамы на теле после. Это не банальный секс, когда два тела сплетены в одно и поддаются животному инстинкту, нет. Эта война не заканчивается в пределах кровати, ибо в ней она разгорается еще ярче, пылая так, будто вот - вот, и тело вспыхнет натуральным огнем, а ненависть хлынет одним ярким потоком наружу, согревая мертвую плоть, которая едва - едва скрывает пороки, клубящиеся внутри груди. О какой любви можно вести речь, если ненависть - движок этих отношений, строящихся исключительно на фундаменте ненависти - злобе - ярости - лжи?

"Что с тобой стало? Мы так давно не разговаривали, а ты таишь злобу. Не надо"

Равнодушие - не злоба. Равнодушие - часть прощания. Такой ритуал, которому подвергаются все, кто когда-то был рядом, но потом исчез. Но в данном случае, я сам выгнал этого человека, который как чертов бумеранг не устает возвращаться назад, пусть через полтора года, спрашивая, как у меня дела. Почему люди не умеют оставлять людей в покое? Почему им обязательно нужно ковыряться в душевных нарывах, в болячках, надеясь, что вместо озлобленности они получат жаркие объятия и веселого щебета. Я вышвырнул тебя из своей жизни, так почему ты вновь появляешься у меня на пороге и спрашиваешь, что со мной стало? Я вырос - умер - впал в кому - наплевал на окружающих, выбери, пожалуйста, сама тот вариант, который тебе кажется предпочтительным. Это не больно, нет. Это, скорей, безумно тошнотворно. Возращаться на точку, которую покинул очень давно и перемалывать себя через повторное дерьмо, которое уже случалось в жизни. Собирать один и тот же пазл два раза уже неинтересно, как бы жестко это не звучало. Мы все это уже проходили. Тебе пора в забвение, а мне в душ, избавляться от отвращения.

Нет сил притворяться, лгать и обманывать. Сжигая последние силы на улыбку, чувствуя, что внутри температура опускается ниже нуля и замирает где-то на уровне -35, серьезно. Я от всей души надеюсь, что градусник лопнет и ртуть разольется по изуродованному телу, обнажив старые и новые порезы. Кто-то пихает под ребра и советует лечиться от алкоголизма, ибо градус спиртного повышается, а я остаюсь все таким же трезвым и абсолютно безучастным ко всему, всем. Мне не больно, не горько, не тоскливо. Мне - никак. Вгони мне под ногти иголки и я почувствую, бесспорно, ибо замерзло и атрофировалось не мое тело, а моя жизнь. Я ни о чем не жалею, ничего не хочу, ни о чем не требую, я просто вливаю в себя смысл жизни алкоголиков и ничего не чувствую. Дозы убойные, но мое сознание остается кристально чистым, как слеза того самого младенца, хотя на самом деле, это банальная ложь и сплошная метафора, о которую споткнуться проще простого. Я либо мертв, либо просто впал в спячку, отключив в себе любые человеческие потребности, ограничиваясь исключительно 3-х недельным запоем.

Ты не хочешь быть собой. Любишь прятаться и зарывать голову в песок, как только нужно делать выбор. Пусть маловажный, но выбор. Ты прячешься ото всех в платяном шкафу, закрыв глаза ладонями и вдыхая терпкий запах средства от моли, мечтая, чтобы тебя никто и никогда не нашел. Ты ненавидишь и по ночам составляешь собственный некролог, повествующий о банальной причине смерти разорванного сердца, порванной и вздернутой души. Ты веришь, обкусывая ногти и сдирая с них и без того облупленный лак, украдкой поглядывая на людей, прокручивая в голове самый легкий для тебя способ самоубийства. Реального, страшного, пугающего лишь для неопытных невротиков, да твоих почти выкошенных близких. Это все чушь. Ты просто встанешь со скрипящего стула, отряхнёшь подол непозволительно короткой юбки, да будешь жить. Ты будешь жить, страдать, кусать ногти и губы, ломать собственные пальцы и психику, но никогда не решишься освободиться от стальных прутьев, прокусить металл и стать свободной. Ты слабачка, вот и все.

Люди, которых мы отчисляем из своей жизни потом обязательно будут хорохориться тем, что это они выгнали нас из своей темной и потасканной судьбы. Так бывает всегда. Они не любят проигрывать, не любят признавать, что не они раздавили сердце первым, а было раздавлено их сердце, которое впоследствии закопается где-то на заднем дворе, под сопливую чушь и музыку, от которой хочется шагнуть с Пезанской башни и упасть как-то криво. Да и мы, впрочем, растягиваем губы в улыбке, если нам дали невежливого пинка и отлучили от привычного места обиталища, показав фигу или что-то еще менее культурное. Из всех сил, чтобы не прослыть слабыми, мы упорно делаем вид, что ушли сами, гордо хлопнули дверью и челюстью, прищучив того, кто некогда весьма приветливо встречал нас на пороге.

Меня тошнит от этого лицемерия, ей богу. Почему бы не признать, что твое прошлое оставило тебя, а не ты его, украдкой бросив взгляд на темную фигуру под одеялом? Почему бы не наскрести в себе хоть малейший рационализм и честно признать, что человек из тебя - не самый лучший представитель гуманизма и прочих, мать его, толерантных учений? Все висит на соплях, но утыкаясь взглядом в пол, упорно говорить о том, что спасет жалкую гордость от камней насмешек, дабы чувствовать себя героем, сумевшим раньше жалкой дворжняки укусить ее за задницу.

Наверное, я могу подпускать к себе только тех, кто как и я вымаран в грязи. Люди, далекие от всего этого, мне чужды и опасны. Стоит только приоткрыть "штору", как на них вмиг польется вся та грязь, которая самым тщательным образом скрывалась от всякого, кто имел хоть какое-то отношение к доброму, светлому, хорошему. Честно признаться, я безумно боюсь и допустить мысль о том, что она вымарается во всем этом, станет похожей на меня, может, даже хуже. Я не понимаю ее мира, не понимаю, как можно кого-то любить, но я отлично знаю, каково не любить вообще никого, не верить никому и не ждать ничего хорошего от каждого прожитого дня. Так случилось, что каждый, коснувшийся моей души, становится если не чудовищем, то неким отголоском меня, после чего мне все это снится в кошмарах. Я закрываюсь, прячусь за сарказмом и прячусь от нее в холоде, лишь для того, чтобы ее горячая душа не обожглась холодом об мою, насквозь промерзшую.

Внутри меня будто одна сплошная черная дыра. Она засасывает все тепло, что поступает извне, заставляя меня корчиться от холода не только ночами, но и тогда, когда за окном заступает рассвет и большинство живых тварей согревается. Кто-нибудь знает средство, способное согреть человека не только снаружи, но и внутри?

Мне иногда не хватает человека, который принимал бы меня с моими пороками, а не пытался незаметно выкочервать их из меня. Напоминает привереду, которая копается ложкой в мороженном и выбирает то, что ей не нравится. В принципе, оно ее полностью устраивает, но если бы не этот чертов изюм, было бы мороженое вообще идеальным. Не хочу я быть тем самым почти идеальным мороженым, в котором пока не поковыряешься, не решишь: а нужно ли тебе это вообще или пусть другой ищется и терпит весь этот изюм. Все эти "Я хочу, чтобы ты был лучше - добрей - теплей" и так далее, пока не выяснится, что и мороженое на самом деле паршивое, стоит только убрать из него все "не", которые так не нравятся, так оно в тот же миг станет обычным, мать его, пломбиром, а таких, как известно, в любом ларьке купить ничего не стоит. Был у меня такой человек, кстати. Сука редкостная, но она, в отличии от многих, не лезла ко мне с ложкой и не старалась найти во мне изъян, хотя я как мог выпячивал свои "не", устраивая таким образом проверку, но она их с блеском игнорировала, вызывая у меня очень даже искреннюю улыбку. И на все мои вопросы, типа: "Почему?", она лишь усмехалась и отвечала, что каждый человек имеет право на то, чтобы быть таким, каким он хочет быть. Ежели я хочу быть сволочью, то никакая сила не переубедит меня в том, что ноги об любимых людей вытирать нельзя, а сморкаться в рукав - неприлично. Каждый должен сам набить на лбу термины "хорошо" и "плохо", чтобы научиться жить так, как хочет ОН, а не кто-то рядом с ним.

К чему я это, черт побери? Ах да, я скучаю по тебе, рыжая. Мне не хватает человека, которому было бы абсолютно наплевать на то, вру я или говорю правду. Оправдаю я чьих-то ожиданий или пошлю все к черту, как всегда делаю.