Перенежность

Все эти сложные люди, опаздывающий транспорт, пустующие и пропущенные остановки, забытые вещи, непонятые шутки, холодная еда - это проза жизни.
Если не быть прозаиком, возможно, с этим никак не справиться.

Но ты поэт.
И, вероятно, поэтому столько пьёшь.

(via lifesketches )

А.В. - поэту, встреченному там.

Вместе с необходимостью уезжать нарастает внутренний протест.
Мне надо быть здесь, и это только мной определенное надо.
Я готова отдать что угодно, чтобы остановить момент, сесть напротив тебя и изучать твоё лицо. Две жизни, три. Сколько потребуется.
Если проскользнёт хоть малейший намёк на нас, я останусь.

Пусть самолёт.
Пусть кто-то меня ждет.
Пусть деньги скоро закончатся.
Пусть каждый что-то поймет.

И именно поэтому я тороплюсь к отъезжающему автобусу, жертвуя нашим прощанием. Хотя тогда мы вроде как не расстаемся.
И вот расстояние между нами стремительно увеличивается. Опять метро, экспресс и скоро самолёт, который всё ещё пусть и билеты не имеют значения.

И чем дальше, тем легче. Словно есть черта, после которой понимаешь, что не вернуться. После которой зона отчуждения. Да, ты был, но сейчас ты так далеко, что уже ничего не доказать.
И эта черта совпадает с границей Москвы. Радиус притяжения равен площади поперечного сечения крупнейшего города Европы - сумасшествие!

От тебя много мыслей, вдохновения и теплоты,
но, к сожалению, совсем нет покоя.

Все хотят всё знать.
Только я не хочу рассказывать. Это мои люди.
Целостность разлетится, если её разделить на всех.
Всё прошло хорошо, и вы проходите.

Или давайте тезисно: Если бы можно было не возвращаться, я бы не вернулась.

Недели каждому из нас было мало.
Но результат сказывался налицо.
Все мы казались изможденными или на самом деле такими были. По утрам еле таскали свои тела, однозначно собирались в столовой и на поэтических чтениях, на семинары почти не ходили к концу недели. Оживали, когда темнело, играли в "Я никогда не читал…", шляпу, пинг-понг, мафию.
Пили по вечерам.
Не пили только те, кто уже спал. А спали только те, кто уже пил.

Мы были счастливы перезнакомиться к третьему дню, встречаться ежевечерне и еженощно, подписывать друг другу свои сборники, много смеяться.
Мы не притворялись и, в основном поэтому, были счастливы.
И еще из-за того, что новые люди оказывались теми, кого каждый из нас ищет полжизни и затем полжизни вспоминает.

У меня болели глаза, прогрессировал сколиоз, свет был слишком ярок, только люди становились ближе, и это держало лучше позвоночника.

Вероятно, здесь пили втрое больше, чем дома, и читали больше.
Вероятно, поэтому мы умнели в три раза быстрее и умирали в три раза быстрее.

Вероятно, недели на самом деле нам было достаточно.
чтобы остаться элементарно живыми.

Что я запомню с Форума молодых писателей, так это поэты.

Они собираются вместе каждый вечер, напиваются или приходят уже поддатые и подолгу читают стихи, аплодируют друг другу и пьют, пьют, пьют. Между ними есть негласное согласие о том, что нет плохой поэзии. У каждого свой читатель - куда правильнее. Они слушают неловкие, давно написанные и почти забытые стихи прозаиков, пришедших послушать, и аплодируют им, и опять пьют.

Голоса звучат бодро, быстро или медленно, похоронно, с выражением или очень ровно, спокойно, возбужденно. И лучше этой атмосферы мне давно не доводилось чувствовать.

Запах алкоголя пронизывает каждую частицу воздуха, тела, и даже те, кто не пили, наконец перестают его чувствовать, полностью погружаясь в.

Вы когда-нибудь видели, чтобы собирались прозаики? О чем там говорят? Я прозаик, я выбирал поэтов. Всегда выбирал. Может, прозаики говорят о поэтах?

В завершении приведу цитату одного из руководителей поэтического мастер-класса, переданную мне поэтом с этого самого класса:
- Я не чувствую в ваших стихах Россию, сука! Каждая ваша строчка должна работать на благо родины!

и как-то вдруг там собрались все те, кто ничего не понял. или не хотел понимать.

от их слов у меня отливает кровь от лица, и я смертельно бледнею.
думала, что смогу улыбаться им, но еле получалось сохранять бесстрастность.
ком внутри не идентифицировался.
комната сжалась до этих людей, выносящих мне приговоры. о чем я сама просила, стоит сказать.

помню, что от долгого сидения болела спина и колени и очень хотелось уйти.
вместо замечаний и критики, приговаривающих меня к глупому ребенку, я писала в блокнот о желании уходить.

на улице было - 11,
внутри еще меньше.

они говорили такие вещи, что я была рада тому, что ты никогда меня не читал.
строго говоря, я хотела Голгофу.
ты, в общем, не при чём.

Столицы разных королевств - 2

Дети с рассветами в глазах встречают Солнце песнями, написанными в 3:50 утра.
Ребята на соседнем балконе философски делят небо на семь частей.
Девочки и мальчики в гостиной ловят морские волны, а вовсе не радио-.
Я кормлю крылатых котят у крыльца, а они мурчат в телефон моей сестре.
Несколько Лунооких и Светлоголовых собирают прохладу в капюшоны и рукава.
Мимо меня пробегает мальчик с лыжными палками без лыж в направлении кинозала.
Повсюду развешены наживки и расставлены кормушки для вдохновения. Кто-то умеет кормить с рук, кто-то хорошо стреляет. Глазами, конечно, и абрикосовыми косточками по звёздам.
Мы почти незнакомы, но невозможно близки тем, что знаем, как самим выдувать туманности изо рта и обучать солнечный свет скакалкам.

С утра до ночи и снова до утра, по всей территории дома, в общении или уединении мы создаём эти Солнца. Разве ты не заметил, что сегодня их больше одного?

Столицы разных королевств - 1

Через солнечный и морозный воздух под -55 из одной столицы в другую. Стальная птица передаёт меня в ледяные объятья Москвы. Мне быть с ней всего пару дней, так что я прячу руки в перчатки, но иду медленно.
Метро, электрички, автобусы, в половине которых я случайно выпадаю в сон, погружаясь в шарф. Теплая утренняя выпечка из булочной, в которую так любит заходить сестра. Только теперь она теплая из-за воспоминаний об этом. Окоченевшие пальцы и нос. Железные ребра столицы высоко над головой и это чувство свободного дыхания и необъятности.
Вечером звонят, а когда я отвечаю, на том конце рассказывают о вспыхивающем небе, дождях и запахах леса гор моей земли. Моей другой планеты. После этого остается только быть счастливым.

В этой заре еще никто не тонул.

Еще столько воздуха надо выдохнуть из себя,
еще столько назначить тайных встреч,
столько раз не забыть об этом,
что десяти цифр не хватит, а после четырнадцати сложно не сбиться.

Я приду еще в день зимнего солнцестояния и на пятые сутки после праздника Венеры, а в последнюю назначенную встречу случиться не смогу. Ко мне бабушка приезжает. Мы будем варить варенье и солнечные сплетения переплетать, а то растянулись совсем, распустились от Лунных прикосновений, а вовсе не цветами.

Сначала мы договариваемся о садах кукольного театра, потом меняем "Случайся" на "Смеркайся", приносим с собой одуванчики и морские фонари. Сдуваем былинки вместе, придаем ладошками облакам форму и впускаем в окна театра. Там уже целое небо, и на той неделе за кулисами шёл первый снег. Осталось придумать солнце, и сомневаюсь, что яблоко подойдёт. Сыр и то больше похож, но чрезмерно тяжелый. Может, слово "тяжелый" и есть самая тяжелая вещь на свете? Что об этом думают киты в своей водной невесомости?

Теперь мы совсем о другом. Рисуем карты твоей планеты, которая совершенно нового цвета, как прозвучавший, но невидимый фейерверк и еще юность.

Поглядываем через плечо на сырное солнце над сценой. Хорошо ты тогда придумал отрезать кусочек! По временам слышится шелест крыльев над нашими головами, тогда мы замираем и смотрим друг на друга. И вместе с нами замирает такая пронзительная тишина, что искры начинают сыпаться из глаз и кончики пальцев покалывает. Хорошо, что они все потом возвращаются. Искры, я имею в виду.

Мне нравятся твои горящие глаза. Когда в тебе всходит солнце, чуть-чуть опаляющее ресницы, я сразу же забываю о промокших ботинках и носках и корабельных гудках, оповещающих об отплытии. Здесь неподалеку есть только заброшенное поле космодрома и никакого моря.
Это неважно, там смеркаются другие дети.

Постепенно встречи становятся всё более тайными и тайными, и уже нам самим неизвестно, где они проходят и кого скрывают. Лето еще играет в них, нам надо только разгадать его знаки.
Я придумала выход и теперь точно приду.
С липовым чаем и бабушкой.

Здравствуй, многоуважаемый Ты!

Больше, чем я хотела бы, чтобы Ты прочел все мои письма, я хочу узнать, что Ты счастлив. Просто, по-человечески, до конца. И, если бы я могла задать Тебе только один вопрос, я бы спросила, что Тебя вдохновляет на то, чтобы быть и создавать.
Мне всегда казалось, что если узнаю, что по-настоящему дарит внутренний подъем, вдыхает в меня идеи и движет моей рукой, я научусь управлять этим. Это исключит писание на салфетках и ладонях в самых неподходящих, но совершенно вдохновенных местах, бессонные ночи, опоздания во все углы моего существования, отмены встреч, потому что когда начинают петь солнцегривые создания, даже Земля замирает на мгновение.
Оказалось, что этим нельзя управлять.
Меня вдохновляют люди. В первую очередь, Ты, во вторую, Удивительные и Неземные, по воле случая оказавшиеся возле меня и занявшие все важные места. Их можно напоить земляничным чаем и выслушать, запомнить их голоса, поделиться своими историями и настроением. Но, что со мной останется после всего этого, утверждать не возьмусь.
Точно уверена я только в одном: если внутри волнительно и тепло, об этом надо писать легко, сказочно и по-доброму. Если собственные руки начинают казаться тяжелыми, и внутри неприятно искрит и путается, надо писать в сотню раз легче, добрее и сказочнее.
В этом заключается то самое «быть сильнее себя».

н а с т о я щ е е в о л ш е б с т в о.

Морсовые мемуары. Может, марсовые.

Я начинаюсь каждое утро солнечным зайцем.

Выгибаюсь и касаюсь преломляющимся ухом звенящего бисерного дерева в противоположном углу комнаты. Это сумасшедше забавно. Каждый раз.

Пересчитываю ресницы и проскальзываю по впадинкам у ключиц спящей здесь.

Вылетаю в соседнюю комнату, долго кружу по потолку, разглядывая яблочный компот, матовую чернику прекрасного сумеречного цвета, хрустящие льдинки в стакане с водой. Хотя на них мне лучше не смотреть, им нельзя согреваться.

Несколько раз поднимаюсь и опускаюсь по деревянной лестнице, пахнущей елью и смолой. Моей прозрачности хватает ощутить эти запахи, проникнув в самую их суть.

Всегда останавливаюсь на картине с парусником. Тяну лапки в разные стороны, хватаюсь за нос и корму, чтобы качнуть пару раз корабль на волнах.

Тушу забытые включенными ночные лампы, перелистываю страницы блокнотов, завороженно наблюдаю за летающей пылью, дотрагиваюсь до неё краешком лапы и отпускаю.

Солнце целует меня в нос и идет переплавлять разбитые стекла на замки. Этот поцелуй такой горячий, что я чувствую, как становлюсь более густого фениксового цвета. Трогаю свои бока, тягучие и немного липкие, ну, совсем медовые.

Опускаюсь на белые листы бумаги под знакомые пальцы. Стараюсь понять собирающиеся из воздуха буквы, но знаю всего одну, какой становлюсь сам, когда считаю до семи в разнообразном порядке.

Теперь я похож на два круга, которые забыли с чего начались, и еще на восьмерку. С меня начинаются все восторги, а звучит эта буква как внезапно пришедшая в голову мысль, случайно обнаруженный в лесу родник и водопад струящихся волос. Вурх-вууурх.

Сначала я буква в письме, а потом в оповещении о недостатке средств на счету, по приходу к адресату. Я бы поговорил о волшебстве почты, но мне даже не известны буквы, из которых она состоит. Первая похожа на штаны, а последняя на вершину звезды, поди разберись, о чём это.

Когда сообщение прочитано, мне остается закрыть глаза и пропасть.
Я заканчиваюсь каждый вечер буквой В в чьем-то имени.
Заглавной буквой.

Переворачивай стра -

ну.

Этой осени я совершенно незнакома. Много лет подряд она сохраняла людей, разговоры и холод, заглядывающий пару раз в неделю. Она сохранила тебя, всегда во всём правого, ощущение большого количества непрочитанных книг, желание быть искренним, крепкий сон. Я стала другой. На голову выше, легче, вдохновеннее, на двадцать один рассвет лучше. Если ты можешь измерить состояние существующими величинами, то это не об этом.

Я помню воздушный шар, каждый год пролетающий над моей улицей, глубокого синего цвета с двумя астрономами и пеликаном на борту.
- Нет, он ярко красный, как твоя книга о том, как быть лучезарнее неба во время летнего солнцестояния, - возражаешь ты.
- Да, вероятно, так и есть.
Шар был действительно синим, но мы тогда находились в разных городах, и погода была не лётная. Метеориты пронизывали атмосферу и рассыпались под нашими окнами. Те ночи казались теплее других, мы расталкивали локтями сумерки, помогали кораблям сняться с якоря и потом долго кипятили воду, чтобы согреть следующее утро и собрать облака. Осень закрывает ладонью глаза и считает до следующего месяца.

— Знаешь, чего нет в мире искристее и честнее?
- Холодного утреннего солнца, - с абсолютной уверенностью говоришь ты.
И ты прав, просто потому что никогда не видел свои глаза такими, какими их вижу я.
Больше не прячу замерзающие руки в карманы, там не теплее, чем внутри самих ладоней. Да и ты так не делаешь, беспечное дитя светлеющего поднебесья, отпустившее всех пегасов, потому что пешие прогулки куда интереснее. Ты обменял все путеводные клубки и секстанты на теплую одежду и светлячков. Земля не из необычайно теплых планет.

Помнишь, в каком пальто ты был при нашей последней встрече? Любой ответ верен. У тебя всего одно пальто.
Я забыла в твоих карманах май.
Не возвращай. Возвращайся.

— …двадцать девять, тридцать, октябрь.

Полосатый шарф с вышитым именем на изнанке.

Как только ты открываешь варенье и зачерпываешь его серебряной чайной ложечкой, оно сразу начинает кончаться. И парадоксальная странность заключается в том, что если перестать его трогать, оно перестанет исчезать, хотя если оно когда-то началось, то абсолютно точно куда-то стремится.
А если учесть, что кончается оно только из банки, а продолжается в наших солнечных головах и мыслях, то о чём тогда этот разговор вообще?

Рождается солнце, пирог, мой заяц, книга, время и ты. Что из этого заканчивается прямо сейчас? Правильно, варенье в моей комнате, потому что златокрылый дракон его только что обнаружил и уже аккуратно выносит хвостом через форточку. Колокольный смех малютки в сарафане звенит в плафонах светильников по всей улице. К ней подъезжает мальчик на велосипеде с оранжевой тетрадью, в которую стихи и страны уже не вмещаются, но сочинять их дальше это не мешает. Они вместе спускаются по лестнице к пруду и играют с русалками в загадки и ладошки. В другом конце улицы женщина развешивает на бельевых веревках платочки, синих зайчиков с носков и по рассеяности письма, слова которых очень сильные, чтобы уплывать с порошком, но достаточно легкие, чтобы волнами расплескиваться по листам.

До красного маяка волны движутся от берега, а потом под хвостами китов водопадом рушатся за горизонт. Где-то идут дожди, где-то верят в Посейдона, когда он сам в себе начинает сомневаться. Он забывает трезубец, я ключи в кармане куртки, и мы оба возвращаемся. То, что мы не видим, бесконечно. Ты бесконечен. И ты не заканчиваешься, пока не пройдешь первую половину пути. Как же здорово, что половина вечности это тоже вечность.

И если ты ждешь еще что-то про варенье.
Оно персиковое. Поллитровое.
И оно о невозможности.

Закрой глаза. Жизнь вот тут.

Этот автобус не делает остановок. Ты обладаешь знанием об этом, слышал в чьих-то песнях, откуда-то помнишь.
Интересно, когда ты узнал? В бессмертящем детстве, из странных снов, где люди уходили и не возвращались, и только ты не уходил? Когда увидел чужой автобус, на полном ходу разлетающийся вдребезги огромными птицами или растворяющийся в самом себе? Когда захотелось остановиться и передохнуть, и не вышло?
Я помню ежевечернее небо с гирляндами фонарей в нем, размышления о том, что каждый из нас закончит свое путешествие на какой-то звезде, куда нельзя будет взять никого из знакомых. А пока человек незнаком, он вроде как и не существует вовсе. Я всё старалась придумать, как перехитрить этот вселенский механизм, в котором должен быть какой-то крохотный сбой. Сбой для меня.

Важно путешествовать! Познайте мир! Увидьте как можно больше! Исследуйте! Ты слышал этих людей, видел, с кем-то был рядом.
Добраться до конца своего путешествия - самое далекое и большее, куда можно стремиться. Та зеленая планета не дальше, свет мой, я проверяла. На много сотен световых лет не дальше.
Нам надо научиться выходить из автобуса во время движения. Там не будет проще, но там ты узнаешь суть настоящего "быть". Рюкзак будет давить плечи, ботинки натирать, а иногда небо будет лететь прямо на тебя и прорваться вперед будет казаться невозможным. Необходимо научиться выходить, чтобы так однажды пропустить конечную и стать свободным от мыслей, работ, опозданий, всех не тех. И встретиться. Я расскажу тебе как.
А пока они помещают в свои автобусы танцевальные залы, библиотеки, другие автобусы, сплетенные из тончайших нитей образы важных людей, океаны, скалы. Считают, сколько раз солнце встает с правой стороны и заходит с левой, ловят волосами ветер за окном, машут руками собакам, засыпают под мерное потряхивание, завернувшись в куртку и пересчитав все хвостатые кометы.

Однажды ты обнаружишь, что ты и водитель и пассажир, и непосредственно автобус. И всегда так было.
Знаешь, чего я боюсь больше, чем наступить на развязавшиеся шнурки и упасть?
Мы просто выйдем каждый на своей конечной. Где-то с разницей в несколько лет.

То, что я люблю тебя

так отчаянно, остро и тотально,
вне зависимости от твоего отношения ко мне,
такого неидеального, каким ты сам себя видишь,
со всеми страхами, сомнениями, болями, недовольствами собой,
в любом месте, окружении, времени суток,
во всех ракурсах, состояниях и настроениях,
с любой религией, прической и мировоззрением,

дает мне надежду, что кто-то однажды так же полюбит меня.

(via lifesketches )