Перенежность

Я закалываю волосы и внезапно понимаю, что у меня дрожат руки.
Как будто это не пятидесятая (в n-ой степени) наша встреча, а вторая. Как будто если я опоздаю, это будет фатально и непростительно. Как будто мы еще не сказали друг другу столько, что можно наконец успокоиться.

Я не борюсь с дрожью — поскольку вообще изживаю теперь эту привычку.
" Сердце — это человек, которого я никогда не смогу контролировать", так что самое время отдолбаться от этого уязвимого, но непреклонного чувака. Непреклонного в восхищении тобой. Ты ужасно нравишься моему сердцу. У меня не получается подавить эту любовь (даже звучит как преступление), хотя там задействовалась прорва доказательств и манипуляций. Оно просто так чувствует. Оно плачет, взрывается, кипит и пенится, но оно всегда на твоей стороне.

Моя сестра называет это безумной любовью. "Ну не такой: аааа, обожаю. А без ума, понимаешь? Ты не учитываешь реальные препятствия, просто сделала этот интерес выше всего и как будто все можно решить." Но разве Уоллес в Бесконечной шутке не был прав, когда писал, что "надо сразу, на старте, решить, есть в тебе что-то встроенное, что доведет тебя до конца, или нет"?

Когда ты идешь по моей улице (сколько бы мне ни было лет, я ловлю особый кайф от столкновения таких местоимений), ты совершенно обычный. Мне нравится видеть твою телесную обычность. Я обожаю ее.

Потом ты садишься в мою машину. Со всем своим львиным нутром, излучающим ум, силу, открытым мне сердцем, принимающим взглядом, восприятием одной стаи. У меня внутри тепло и мурчаще.

Я ласкаюсь носом в твою шею и застываю, прижимая тебя к себе. Особым объятием, которое становится возможным после ряда слов, решений наших внутренних конфликтов, просьб, ответов, понимания нужности. Я прижимаю тебя, как котики на смешных видео, где непонятно, они действительно обнимают или просто потягиваются так, что похоже на объятие.

Я прошу посмотреть твою обновленную машину, а ты протягиваешь мне ключи и предлагаешь проехать. Мы рассматриваем каждый угол ее изгиба, царапины, возможности.

Очень просто.

Меня часто прошивают такие моменты с тобой глубже вообще любых других.

У меня до сих пор непроизвольный порыв коснуться тебя перед прощанием. Ты отвечаешь на него, что-то спрашиваешь и улетаешь: "ну, я полетел".

Снаружи просто человек.
Внутри лев.

Мой внутренний ребенок счастлив и на некоторое время успокоен. Мой внутренний взрослый знает, что делать дальше, а потому чрезвычайно спокойно воспринимает расставание.

Я знаю, что ты мой лев. Никак не меньше

Я начала перечитывать свою повесть, которую писала лет 6, а потом бросила — на третьей полной редактуре. И вдруг меня пронзило: ты не тот дом, который обретают навсегда, это было бы слишком роскошно, слишком дорого и волшебно. Разве на пути к самому себе это позволительно? Расслабляться?
Нет, ты — воспоминание о том доме, куда я хочу вернуться уже какое тысячелетие. Возле тебя я вспоминаю это чувство: обретения, всесилия и радости. Какой-то другой радости, людям не дано такое, только в дополнительных изданиях игры, быть может.

Мне повезло иметь год, может, два возле тебя. Выдохнуть, немного размягчиться, улыбнуться и обнять кого-то, кто изначально из того же самого дома. Просто не помнит о нем. И меня не узнает.

"Оказывается, так много может быть в одном человеке, но где-то в будущем уже существует момент, когда Дарт пройдет мимо, оглянется на мой оклик и, смотря сквозь меня, никого не увидит. Никого, кто стоил бы его времени."

Тебе я говорю, конечно, по-другому. Что благодарна возможности общаться с тобой и что возле тебя я могу отдохнуть от всего.
Может, через сотни лет в глазах одного из твоих тел проскользнет узнавание. Может, нужно больше времени. Может, мне такого уже не свидетельствовать.

"Любовь – это бомба с отложенной детонацией, и каждый миллиметр ее долбаного тлеющего фитиля будет протянут через твое нутро, ну неужели не знаешь?"

Когда мне кажется, что это бесполезно и бессмысленно, что ты не разломаешь всю свою жизнь из-за меня, мне хочется отступить, сдаться и разрушить свою жизнь. Иногда я говорю себе: он может делать вообще что угодно, это его жизнь, он ювелирно подобрал пороги боли в каждой сфере своей жизни и безупречно поднял уровень невыносимости почти до предела. В этом его справедливость, способ выжить и чувствовать еще хоть что-то.
Когда я понимаю, что ты — мой теплый, безопасный полустанок на пути большой войны со своим многоликим эго, шаблонами восприятия, правды и неправды, иллюзиями; на пути, который можно пройти лишь в одиночку; на пути, который можно и не пройти, – тогда всякий день, в котором ты каким-то образом оказался вживлен в каждую единицу времени, становится драгоценным.

"Как вы думаете, Курт, что такое любовь? Ответьте мне.
— Наверное, быть запеченным заживо.
— Ну это мой случай, а что вы скажете про счастливую любовь?
— Бог запекает вас в одной фольге."

А потому прекрасного нового года! Нового года, в котором мы все еще в одном городе, на расстояния кнопки "Отправить сообщение", помнящие или не помнящие самих себя, нежные, строгие, болтливые, старые очень особенной старостью, и в то же время…

Ты первый человек, которого я могу рисовать из невозможной полноты чувств и которому могу потом показать этот портрет.

Сперва я была уверена, что зачем тебе его видеть. Там только лицо, на небольшом стикерном листе, даже без контура. Потому что едва я рисовала границы лица, как вылезали все диспропорции. А так просто меня не поймаешь!
Потом я месяц возила его с собой на наши встречи, забывая или не решаясь достать. Но кроме всех прочих чувств у меня буквально есть потребность постоянно тебя удивлять.

Ты стоишь в комнатном свете, застегнул куртку и проверяешь накопившиеся голосовые. Я прячу в сумочку помаду и натыкаюсь на коробку из-под не помню чего, по размеру идеального подходящую для стикерного листа.
— О, ммм… — поднимаю к тебе голову и почему-то застреваю в секунде и ужасной нерешительности. Ты переключаешь внимание на меня, и я решаю добежать эту дистанцию до конца ("carpe diem, даже если мне конец", как говорится): — Хочешь немного удивиться?
— Да. — Крайне глупо было надеяться, что ты откажешь. С учетом того что за час до этого ты рассуждал, мол, если бы не работа, можно было бы вместе напиться. И я спрашивала, не боишься ли ты меня, ведь я могу выкинуть что-нибудь непредсказуемое. А ты смеялся, смеялся и говорил, что я могу сделать только приятное, и даже еще приятнее. Как известно, рассуждать о невозможных вещах можно бесконечно.

Я достала коробку, удивившись дрожи своей непослушной руки. Ты открыл и начал перебирать листки, потому что я проложила рисунок с обеих сторон чистыми стикерами, чтобы растушеванный карандаш не стерся о коробку (а зачем рисовать, если не часами раскладывать на портреты тени и свет?!).

И потом я испугалась. Резко поняла, что подставила, если что, весьма уязвимое место. Если туда прилетит, будет ощутимо.

В умозрительной ситуации этого момента я всегда впивалась в тебя взглядом и отслеживала все непроизвольные реакции. И в настоящий момент я просто отвернулась — стала надевать куртку возле шкафа в другом конце комнаты (покупать билет в Польшу, привет С.). Ты задал по порядку вопросы, кто это нарисовал и как. Потом за моей спиной раздалось задумчивое "А действительно похож", и когда я вернулась к тебе, ты все еще стоял, опустив глаза в рисунок. Я догадалась, что ты не отрывался от него вообще — по настроению, которое стояло в комнате. Да, удивленности. Очень сильной.
Может, в этот момент в тебя вливалось, как лунный свет в реку, понимание, о чем искусство как таковое.

Думаю, ты был бы рад забрать его. Но портрет вернулся на мою магнитную доску, выполнив свою роль трижды.
Он действительно очень неплох. Ты выглядишь на нем так, как я тебя чувствую. Понятия не имею, как это возможно, если просто перерисовываешь с фотографии.

*Здесь и ранее использую фото @ivantroyanovsky и @beyourself.ph

Тебе нужно заехать в магазин и заправить машину, потом мы пересядем в другую и едем домой. "Если хочешь, есть короткая версия: я высажу тебя на любой удобной остановке". Я не хочу и предлагаю сходить за молоком вместо тебя, пока ты будешь заправляться. Ты киваешь, вынимаешь из нагрудного кармана карту и даешь мне, перебивая мои инициативы.
— Ты уверен? — спрашиваю я через смех и какое-то необъятное удивление. — Я же сейчас пойду куплю себе золотое колье.
— Да, иди, там всего n тысяч.
— Ну тогда колье на половину шеи! Ах да… там же пароль.
Ты останавливаешься перед дверями в ТЦ и протягиваешь мне ключи от второй машины, чтобы, если я успею раньше, подождала в ней.
— Слушай, — говорю я, открывая перед тобой ладони с картой и ключом, – ты настолько мне доверяешь? А если это последняя наша встреча, и я не вернусь?
Более спокойного человека, чем ты в этот момент, еще поискать! Я физически чувствую твою глубокую уверенность в том, что разорвемся мы не так просто и не так быстро.
— Ну что ж, — отвечаешь с полуулыбкой, — значит, придется заново ключ делать.
…Когда я выясняю, что молока и масла нет в отделе "Молочная продукция", а более того, они находятся в разных частях магазина, совсем темнеет. Поэтому когда я подхожу к парковке, ты уже идешь мне навстречу. Хвалишь, что иду по обочине, берешь продукты. Я все еще без единого золотого звена от колье…

Слушаю лекции про адаптивное мышление и просто выпадаю в восторг от сравнения, что прокручивать негативные сценарии это как газовать на нейтралке, сидя в Феррари. Бензин сжигается, КПД нулевой.

Ты чаще пишешь мне в свои рабочие субботы. После моего рассказа о мужчине, который со мной познакомился. Я все еще предполагаю, что это должно тебя успокаивать, ведь ты с таким энтузиазмом изобретаешь сценарии моей судьбы. Сценарии, в которых тебя нет. Но ты напрягаешься, когда я говорю, что с этим мужчиной мы говорили обо всем — и смеешься от слов "Но обо всем было неинтересно". Подкидываешь мне очередной вариант судьбоносной встречи.
Я выдыхаю и прошу сказать, если я тебе надоела. Ты удивляешься, что я так вижу ситуацию.

Мы неутомимо пытаем друг друга пожеланиями счастья. Нежно, искренне, делая больно одновременно всем.
Кем мы станем, когда бросим это дело? Или кем мы должны стать, чтобы бросить?

Она говорит: он предлагает встречу, а я дышу через раз от тяжести в голове, горло саднит. Поэтому отказываю, но пишу ему самым теплым голосом, потому что это все дорого, пусть даже только мне. А сама сижу, размышляю о наших встречах, и почему-то больше не хочется. И весь день, как пластинка с царапиной, прокручиваю это нежелание, с насморком оно на раз-два превращается в слезы. На работе говорю, что болят глаза.

К концу рабочего дня он звонит, говорит, что у него приложение в телефоне перестало отвечать, а оно важное. И еще: я хочу тебя увидеть, чтобы ты своими способными руками нажала что нужно, исправила.
" Понимаешь, да? — спрашивает она у меня. — Всё, как по ТЗ: я ведь хотела, чтобы он прямым текстом сказал "хочу тебя увидеть"." Мило, что исправить что-то в его жизни он доверяет мне. Но всё в целом, с высоты птичьего полета — это же пи*дец!

Она говорит, что он приезжает к ней после работы. Как будто чувствует, как все ломается, хотя по части чувствительности там большие вопросы. "Ну что, – спрашивает она, – какая там у тебя проблема, показывай." — "Представляешь, – отвечает он, и она уже примерно представляет… — я подъезжаю, телефон, видимо, почувствовал твое присутствие, все сразу заработало, и на меня рухнуло 128 сообщений." — "Ага", – говорит она, ну конечно.
(ну давай представим, что он не своей бессознательной дикой силой увидеть ее сломал этот мир, чтобы был повод, потому что "просто так" он не может. Или более лайтовый вариант: давай представим, что он не придумал все это, чтобы проверить, действительно ли была причина не видеть его. Был же этот выпад с его стороны: как ты себя чувствуешь? не слышу по голосу. И она слушает его голос расслабленная, до этого почти и не говорившая)
Они стоят друг перед другом с дистанцией в пару шагов, чтобы никто ничего не заподозрил, глаза в глаза, и пытаются скрыть улыбки, но когда свет идет изнутри, знаешь… Вот есть два мира, в одном она живет с приговором все закончить, просто подбирает слова и момент. Во втором, рядом с ним, нет такого суда, который этот приговор примет, да и языка такого нет, а потому приговор не читаем.

Она говорит, что потом приходит домой и думает: я ведь расплетаю это каждый день, отделяю себя от него, его от себя. Нет никакого третьего существа, каким становятся влюбленные. Он его отрицает, ему эта правда никуда не подходит. И я внутренне перепрошиваюсь, чтобы эту его фантомную правду воплотить, овеществить.

Но там, при прощании, он говорит ей: выздоравливай, ты мне здоровая нужна. "Понимаешь, и эти слова мне были необходимы, и вот я получаю их все в один день. Надо что, каждый раз до ручки доходить, чтобы Вселенная, святые угодники или, не знаю, Бог Ра давал мне подтверждения?"

Я слушаю ее. И думаю: так похоже на нас, и так от нас далеко.

Она рассказывает мне, что спустя 3 года вошла в новые отношения. Что, конечно, машина дешевле, чем те, к которым она привыкла, и тренажер Кегеля в качестве подарка — это большой вопрос и разочарование. Но ее В. такой многогранный, такой удивительный, так не похож на ее отца. Если не считать глаз, и стремления перестроить ее под себя, и пока еле улавливаемую бескопромиссность. Так что иногда она говорит: Нет, он совсем не такой. А потом как-то логически и оттого сюрреалистично переходит к: Я так хотела уйти от родителей, а в итоге получила двоих в одном — и смеется.

Я думаю о тебе. О том, что в плоскости нас как временной пары тренажер Кегеля — немыслимая вещица. Что машин у нас было уже 4, и ни об одной из них я не задумывалась как о роскоши или статусе. Особенно в свете нашего диалога, когда ты указал мне на молодую пару и сказал: Нашли место для прогулки, да?
Парень и девушка прогуливались вдоль светлого леса, по границе с полем, в пропитанном закатным солнцем воздухе.
— Если бы ты согласился со мной гулять, мы бы тоже так ходили, — был мой ответ. Жаль, я была за рулем и не отследила твоей реакции, но тему ты не продолжил.

От сравнения всех и нас мне становится грустно. И тогда я перестаю мерить нас меркой социума, восстанавливаю свои цели и ценности. Вспоминаю, кто мы вообще тут такие, сколько столетий мы бьемся с твоей памятью, своими идентичностями, ищем правду; сколько покоя в твоем присутствии, чистой музыки — в твоем голосе; насколько всеобъемлюще твое учительство для меня и что обмениваемся мы совершенно особенной валютой.
И что выход под рукой. Что если не нравится — меняй, не можешь — уходи. Что если выбрала, милая, не жалуйся, а если жалуешься — работай.

Между тем мы балуем друг друга ягодами искренности, посаженными еще с осени и взошедшими в борьбе. А я вычеркиваю из списка невозможных вещей очередную.

…но если ты тень — разве можно отрезать тень?
но если ты дар — разве можно вернуть назад?

все дороги, возникшие в темноте,
неизменно приводят к твоим глазам.

Вчера со мной познакомился мужчина. Я хотела спросить, женат ли он, чтобы отказать по причине своей глубокой, порой как будто слишком медленно прорабатываемой травмы. Но закончили мы на том, что я оставила свой номер телефона. Просто для того, чтобы сказать Вселенной: Видишь, я открыта для нового.

Я соврала ей.

Я прихожу домой, выписываю древовидными нитями свои состояния, идеи, страхи, и они вьются бесконечными узлами. Хорошо, что у меня уже есть назначенное тобой время и в этом мире мне выделены секунды, чтобы выдохнуть рядом с любимым человеком и сказать: Я так скучала по тебе.

"Спасибо, что не тащила меня в свой рай,
Не говорила, как будет лучше мне,
поскольку я
ты-
ся-
че-
крат-
но проверил на собственной шкуре и всяко знал,
сколько болезненна по воскресении всякая смерть…"

До сих пор считаю лучшей шуткой над всем этим утопшем в материи мире наш диалог. "Знаешь, любовь сильно мотивирует становиться лучше", – говорю я, встраивая слово "любовь" так, будто она не имеет к нам никакого отношения. Слежу за твоей реакцией, напряжением в шее, застыванием взгляда. Их нет. "Зачем?" — спрашиваешь ты. "Зачем становиться лучше?" — "Да". Чтобы не отъехать от иллюзий, которые разрастаются со сказочной скоростью. Чтобы не утонуть в страхе перед будущим, которого нет. Чтобы не сказать: Все, заканчиваем, это того не стоит. Чтобы еще один раз увидеть тебя.

Я знаю название этих качелей, механику созависимости и контрзависимости, суть эмоциональной зрелости. Что ты потрясающе закрываешь своим относительно небольшим телом и огромными демонами все мои травмы. Что острые слова обо "всех этих играх" не имеют никакой силы надо мной, и очень жаль.

Я делаю все, чтобы закончить это. Аккуратно, изящно и правильно.
И я не вру тебе. Даже если мне нигде это не зачтется.

Сегодня я целый день смотрела на твой локоть в свитере — обычный изгиб по чертежам, которые я сама видела давным-давно. Запоминала черты твоего лица в зеркале заднего вида, представляя, какими штрихами было бы правильно накидать основное настроение, прищур. Следила, как ты держишь руки на руле, как водишь пальцами по экрану телефона. Это обычные руки, если не считать того, что они вызывают во мне внутренний отклик и приходится отвлекаться.

Обыкновенное человеческое лицо, одушевленное как будто единственно важным для меня существом. Несовершенное тело, траченное возрастом. Прическа абсолютно без фантазии. Если показать групповую фотографию с тобой подруге и сказать, что на ней человек всей моей жизни, – она не определит тебя. Визуально — не придраться: средний человек со своей жизнью и своим телевизором по воскресеньям.

Разве что выразительный голос. И умение быстро ухватывать ситуацию. И моментальный влет в зону высочайшего доверия.

Потом я закрываю глаза в твоем присутствии, или ты касаешься моего лица в медленнейшем танце, или смотришь так, будто этот взгляд создавали под меня — и чувствую такой теплоты свет внутри себя, такую разверстость тебе навстречу, такую осмысленность жизни, что страшно.

Я открываю глаза. Никто больше не видит тебя так. Ты следишь за мной взглядом через автомобильную площадку. Я думаю, ты действительно думаешь, что это незаметно?
Мне нужно придумать новый язык, чтобы рассказать тебе о тебе. Пока мы просто обсуждаем экзамен над пластиковыми тарелками с обедом.

Я касаюсь носом твоего уха. Сердце теряет вес, как при падении с высоты.
Ты подпускаешь меня к себе.

Будто берешь меня за руку и ведешь коридорами на нижние этажи, в оружейные комнаты. Из недели в неделю ты снимаешь по замку с дверей и кладешь в мои руки дробовики, объясняя, как нажимать курок. Учишь обращаться с ножами, знакомишь с медвежьими ловушками и ждешь, ждешь, когда я начну возвращаться в эти комнаты сама. В комнаты со словами, поступками, взглядами, которые могут причинить тебе боль, заставить задержать воздух, обжечься.
Потому что для некоторых людей непреодолим соблазн сделать именно из этих комнат своих партнеров — свои жилые.
Потому что ты знаешь, как это бывает, когда человека приводят в первую такую комнату, он снимает со стены ружье, и наводит прицел, и требует вести его дальше.
Потому что без этого чужого железа в руках не все ощущают себя живыми.
И тебе бы желательно сразу определить степень безопасности, чтобы успеть ударить по аварийной сигнализации и заблокировать какой бы то ни было остальной доступ.

Когда я иду через парк на работу, я мысленно возвращаюсь туда. Иногда я думаю, что у меня есть доступ в твои помещения, ключи от которых мне достались от других людей.
Иногда я возвращаюсь туда, чтобы выбросить из себя все слова, содержащие хоть намек на тот калибр, что мог бы тебя взять.
Но чаще всего я нахожусь там, чтобы на глаз определить площадь и глубину ран от тех или иных лезвий, патронов, мин. Чтобы подобрать формы любви, которые по силуэту идеально закроют твои живые внутренние ткани.
Я ищу в себе семена цветов, которые бы выдерживали ядерный удар. Разыскиваю в других, проверяю на себе, пересаживаю ростки деревьев, которые бы сдерживали кронами пушечные ядра и закрывали обзор на любимое сердце.
В наши встречи я даже взглядом не обращаюсь к закрытым от всех комнатам. Лишь собираю из слов страховочные сети, даю отдых твоим дозорным, рассказываю садовникам о растениях-мухоловках, что ловят ртом пули, предназначенные тебе.

Кроме оружейных, есть еще две закрытые комнаты. Одна из них — комната твоих фантазий, и ты не спешишь распахнуть в ней все ящики сразу, но не мешаешь мне пытаться подобрать ключи.

Третья — комната, в которой ты хранишь свое понимание любви. Туда я пока не допущена.

Так я представляю себе отношения с открытым сердцем.
И высшим мастерством мне представляется иметь ключи от всех комнат, знать, какой калибр убедит тебя, – если мне вдруг покажется, что ты смертельно не прав, что ты ошибаешься и от этого зависит твоя жизнь, что.., что.., что… — и не спускаться туда. И даже если почудится, что ты двинулся к тем местам, где я храню слепки своих смертей.

Стоять в дверях своей третьей комнаты и не закрывать глаз.

Ты помогаешь мне снять ботинки.
У меня даже в списке невозможных желаний такого не было.

Спрашиваешь, знаю ли я, что надо делать, если машина стояла на морозе и ее нужно завести. Я просто смотрю на тебя с улыбкой — ответ очевиден.
— Ты еще столько не знаешь, радость моя, – мягко говоришь ты.
Я сохраняю внутри себя слово "еще".

Я говорю тебе: Это лучшее место на земле, – и касаюсь твоей шеи у плеча. Рассказываю, как свет падает тебе на лицо.

Ты стараешься пропустить это мимо ушей, чтобы, как говорит Рената, если и влюбляться, то "без проникновения". И это после того, как ты даёшь мне карт-бланш на чтение мыслей, после того как говоришь "Ну все, едем домой", а едем мы не в один дом, – я мысленно отмечаю, что выбираешь слова ты из рук вон плохо.

Дежурный ангел говорит мне держать сердце открытым. Пусть его треплет, греет, колет, охлаждает, только не закрывай, – говорит. — Ведь когда он испробует все другие варианты, ему понадобится пример. Я стараюсь.

***

Когда-то я говорила Т.: Какая разница в каких вы отношениях, если вы вообще нашли друг друга в этой жизни?! Вы уже связаны, понимаешь? У тебя теперь есть направление.

Теперь С. говорит мне: Да, мы, конечно, встретились, но это такая мясорубка!!!

(У Т. и у С. отдельные встречи, не связанные друг с другом, что уже складывается в статистику.)

Я нашла тебя в этой жизни. Все остальное нюансы.

Ты записываешь мне голосовое о том, что вышел на улицу, а там стоит тишина. Я пишу тебе, что ты становишься причиной моей бессонницы.

Мне известна твоя сверхспособность — быть готовым в любой ситуации выбирать себя. Вообще из всех.
Моя сила состоит в понимании, что мы говорим на разных языках, поэтому лучше не трактовать слова, а читать по действиям.
Мы пытаемся удержаться на грани нормальных отношений и связи без обязательств. Интересно, в какой момент тебе станет очевидно, что это ловушка…
Я понимаю это, когда пишу тебе, что моя сексуальная фантазия — обнять тебя. Нет, никто не должен быть обнаженным. Главное без верхней одежды и обуви, но в носках, свитерах и штанах. Как обычные люди. Мы пошли дальше, отдаляясь от невоплощенных проявлений душевной близости.
Ты пишешь, что раз я стесняюсь говорить прямо, ты подберешь момент получше. Я сижу на работе, смотрю в окно, и мне физически больно. Мои сексуальные фантазии это не шелковые платки, завязанные руки, воск, плети, позы. Это поцелуи в нос, как ты берешь мое лицо в ладонь, обнимаешь за плечи, вдыхаешь запах моих волос. Ты пишешь, что мне не нужно даже говорить, мы просто окажемся на минимальном расстоянии и "воплощай". Представляю, как прошу тебя снять ботинки, расставляю нас в комнате, а потом подхожу к тебе, как к манекену, обнять. Ты ждешь, когда мои чудачества кончатся.

Пишу С., что еду покупать билет в Польшу.
" блять опять польша на горизонте", — пишет С.

Давай повторим еще раз.
Я здесь не для того, чтобы производить на тебя впечатление, это раз. Ты здесь не для того, чтобы сделать мою жизнь легче, и если ты все-таки это делаешь, это вообще не "как должно быть" — это два.
Ты здесь для того, чтобы проявляться. Я — чтобы наблюдать. Дай Бог сил каждому — это три.

Между тем шесть дней в неделю я одеваю тебя в свои иллюзии. Ты преломляешь смыслы моих слов и взглядов. Но дело в том, что в нас течет одинаковый свет. И это единственное, в чем я отказываюсь сомневаться.

Теперь я знаю, что срок существует. Срок, с какой стороны ни посмотри — с точки начала или выхода — как будто недостаточный. Так или иначе подготовка к этой встрече заставила каждого выворачиваться наизнанку и силой возвращать себя в исходное, вертикальное положение.
Ты бы сказал: Неужели опять?
И я вижу взгляд, сопровождающий твой выдох после этих слов.
Не волнуйся, это последний. И не бойся этого пути. Потому что справедливость сильнее зла, милосердие сильнее справедливости, но сильнее всего долг, и, мне кажется, мы его уже нарушали. Теперь тебе дали архангельские мечи и всепрощающий взгляд, и ты не можешь опускать ни взгляда, ни рук. Таково взросление.
Что до меня, я знаю, что есть вещи сильнее любви. Ты когда-нибудь видел Бога? а смотрел ему за спину? а еще дальше? Вот на тех полях и пребывают эти состояния.
И как бы нам дотянуться до них и больше не выпускать?

А встретимся и будем говорить о самом простом.
Только бы без ритуалов быта.

Чем раньше мы встретимся с тобой, дорогой Д., тем проще и безопаснее будет отмеренный нам путь; тем нежность будет страстнее, взгляды безутешнее, клятвы горячее. Чем раньше мы встретимся, тем быстрее мы придем к самой сути, легче будем засыпать и раньше выдохнем, прекратим эту гонку, которая так или иначе совершается. Тем больше будет у нас детей, моложе будут певцы наших дискотек и солнце, воспитываемое для взрыва. Тем вероятнее не дадим себе огрубеть в одиночестве, тем бесстрашнее будем бежать к горизонту, медленнее будем стареть.

Чем позже мы встретимся, что с каждой секундой все равно становится правдой, тем мудрее будет нежность, глубже взгляды, долгосрочнее клятвы. Тем больше будет у нас прекрасных историй, чтобы смеяться над ними до самого края жизни. Тем больше в нас будет опыта, а значит, гармонии и договоренности с миром по многим вопросам, чему мы с тобой, дорогой Д., будем учить друг друга, даже если жестикулировать будем милыми старческими руками.
Чем позже мы встретимся, тем спокойнее будут наши лица, громче — сердца. И тем длиннее будет наша жизнь, потому что после встречи начнется вторая, бесценная и стоящая всего.

(via lifesketches )

Нет таких соцсетей, чтобы писать тебе. Иногда это письма, но в основном я начинаю их мысленно. И так часто обращаюсь к тебе по форме "Дорогой Д.", что можешь считать это своим именем.
Я знаю, что выдержу, что есть у Вселенной сила управиться со мной за секунду, а раз она все еще рассматривает мое существование как целесообразное, я не перестану обращаться к тебе. Дорогой Д., у меня есть все права, придуманные человечеством, кроме права сдаться. Хотя я знаю, что между существами в депрессии и существами в светлом веселье пропасть, которую не обойти, сплошь магия по преодолению таких бездн. И стоит убрать одну опору - дом, семью, работу (если любишь ее), - что-то подламывается и мы провисаем. Стоит привычной матрице один раз засбоить, и человеческое существо безвольно обращает свой взгляд в кинговское безумие. Не рассчитаны мы на такое - на непривычность и бескрестражность. В чем ты хранишь себя? В людях, воспоминаниях, будущем, надежде?
Я храню себя в больших книгах, кроме всего прочего. А вот в работе больше нет. После "Бесконечной шутки" и "Маленькой жизни" границы пали, теперь чувствую себя хорошо, таская за собой по квартире "Щегла". За книжными словами живая жизнь, ностальгия по морю, по детству, хочется в сумерках сидеть в палатке, путешествовать на плотах или ходить по музеям Нью-Йорка. Но я оказываюсь на море, и никакого очарования. Это посредничество, довольно примитивное, ты бы сказал, что и это способ защищаться. Да, согласна. Теперь я часто согласна с тем, что ты говорил, хотя тогда это был бред высшей пробы. Пара жизней, а какие изменения - тебе понравится.
Патриотизм - это быть верным себе. Ты никогда этого не говорил, просто такая вот безусловность. Мило, что в максимально простом мире ты оперировал самыми громоздкими понятиями. Привет, Д., теперь и я тоже. Я задаю людям один вопрос - тот твой любимый, про реинкарнацию, они считают, что если это моя религия, я странновата. Не говорят - безусловность, но и не отворачиаются - а кто нынче не политичен или не религиозен, не нетрадиционно ориентирован, не латентно жесток? Все мы были тронуты жизнью в самые болезненные места, не в этом столетии, так… И ты был непреклонен. И я буду.

(via lifesketches )

Я больше не знаю, каким книгам ставить пятерки.

Посмотрела стенд ап Поперечного. И осталась в сложном осадке. А все мои смотрят фильм. Хочется на воздух, но возможно только с котом. А у меня аллергия на шерсть… Сестра предлагает завести шиншиллу или хамелеона, когда мы с ней спилим с этой хаты. Бог с ними, с ценами на этих невероятных зверей, им для ухода нужна отдельная комната с климат-контролем. Так что это будет короткошерстный кот. Который сам ест, моется и выживает.
Посмотрела стенд ап, да. В мире нет ничего стоящего огромных звездных существ, которых заковали в тела. Прошу прощения за поэзию, тем более за такую. Просто иногда я встреваю в такое "анрельное" ощущение. Мир не настоящий. Вы тоже видели эту шутку вконтаче "Прекратите орать, что это симуляция. Вы мешаете другим "погружаться". Это игровой сервер." ? Ну, им смешно. Или это смех, сразу за которым истерика?
Как бы там ни было (или емкое anyway), представила, что проживаю последние минуты жизни. Кроме повторения вопроса "а почему, собственно, ты не делала всего, что хотела?" перебираю в голове занятия, которыми я хотела бы заняться, в эти последние минуты существования. Знаете, что? Ничего не подходит. Ни Стивена Кинга не хочу, который сейчас передо мной, ни моря, ни холодного чая (ой, не горячись, дорогая, полстаканчика, мама старалась), ни видосиков на ютьюбчике. Может, летать? ОТКУДА ЖЕ МНЕ ЗНАТЬ?!

Книга, которая заслуживает пятерку, должна вызывать желание читать ее в последние мгновения жизни. Это раз.
Перфекционизм, а также излишнее наведение красоты - слишком затратно по времени. Это два. Вот к чему я пришла.
А три? У меня есть припрятанная в дальнем углу вещица. В тряпку завернутая, а то больно слепит. Иные воспоминания - чистый огонь.
Так вот. Мне нравится играть в настольный теннис с друзьями в парке с самого утра или ближе к вечеру. А иногда с незнакомыми ребятами. Потому что пару раз мне казалось, что я готова отдать все за общение с человеком, которое не будет строиться на узнавании другого. Это очень весело, какой-то фрагмент вечного лета. Как будто все уже позади и впереди только игра все время в новой компании с одной и той же тяжёлой ракеткой с одной зелёной стороной, оранжевым шариком, который лучше видно, и временами порывистым ветром, во время которого все замирают, пережидая, как будто картинку поставили на паузу.

Так я провела свое лето. И так прошел мой первый рабочий день.
Сегодня произошла инфляция ценностей. Нет, мам, я не обесцениваю, я пе-ре-ос-мыс-ли-ва-ю.
Жив в моей памяти человек, который до смерти (это просто выражение из глупеньких слов) был уверен, что я нашла выход. Но я все еще здесь. Когда мы встретимся - скоро, - я спрошу, какие там у него выводы. Тогда либо грохнет дефляция, либо у меня будет самый невероятный анекдот за всю эту жизнь.

(via lifesketches )