Перенежность

Каждый раз, когда ты случаешься рядом со мной, я вспоминаю, почему всё еще имею понятие о невесомости. Знал бы ты, сколько новых единиц измерения бесконечности мною уже придумано.

(via lifesketches )

Небо сегодня особенно огромное.

Мы расстанемся где-нибудь на соседней улице. Как-нибудь так, чтобы "До сви…" и не закончить, потому что остальные буквы Ева вплетет в свой шарф из теплых душевных порывов. Я присяду покормить пятнистого котенка на тротуаре. Только котенка там вовсе нет, а крошки, бросаемые мной под ноги, затянет в свою газонокосилку дяденька в клетчатой рубашке, который машет тебе так уже минут пять и не собирается останавливаться.
Мы в одном городе, ты опять так близко. Так близко, что я вижу на твоем воротнике прибой. Ветер крепчает, значит, пора готовиться к приливу. Надо успеть приготовить в два раза больше кружек чая, чем обычно, чтобы потом не заботиться о кипятке, плескающемся в маленьком ковшике на плите на первом, затопленном по стенные шкафчики, этаже. Не поворачивай на ту соседнюю улицу, там прямо посередине наше расставание или черная дыра, а может киоск с пряниками, я право не помню, любишь ли ты их.
Город складывается бумажным оригами, ножницы в несколько размахов режут перед нами дорогу и магазин. Мы переходим на соседнюю страницу с цифрой 34. Она должна что-то значить, но ничего подобного, мы идем дальше и вслух считаем шаги. Я слушаю молчание города, название которого поменялось три главы назад. Может и мы поменялись? Разве что руки стали теплее и цвет твоих волос. Звонит домашний телефон, ты достаешь из кармана трубку, оборванный шнур которой болтается у твоих колен, а потом улыбаешься, что-то отвечаешь и бросаешь её со всего размаху. Она касается земли, а потом с резким клекотом чиркает крыльями по песку и чайкой взлетает. "Ошиблись номером", - поясняешь ты.
Если нечего терять, то теряют сознание от сумасшедшего самого себя, от кого-то еще и иногда от… слова опять исчезают в вязаниях Евы. Мы проходим по площади, садимся в автобус, в котором вместо потолка звездное небо, и едем все время к океану. По радио диктор шутит, сплетая слова в немыслимые куралесицы, выплетая из них забавные фигуры и воздушных собак. Ты смеешься так, как давно уже не смеялся. Смеешься и чувствуешь себя неимоверно живым, каким раньше себя никогда не чувствовал. Но всенепременно еще будешь.

Еще более ты. Еще менее я.

В конце ты, конечно, все поймешь. В конце все всегда всё понимают.

Внутри Дали чересчур прозаично.

Таким при переливании вместо крови заливают расплавленный металл.

Такие не обжигаются, а греются на своих ошибках, да еще на пепелищах разрушенных городов и своих жизней. А наслушавшись расстроенных гитар и разногромких историй подбирают рюкзак и идут куда-то вперед, ориентируясь по звездным картам и сломанным компасам.

Такие застывают всего на пару секунд поймав спиной очередной нож, потом достают его и выбрасывают, уже давно не осматривая ни лезвие, ни раны. И потребляя обеззараживающее только внутрь.

Такие молчат, когда у них целая куча слов, целая гора - с заснеженной вершиной и острым позвоночником - слов. Молчат и понимают. Всё до конца.

Такие живут на краю жизни и пропасти внутри себя, но больше нигде им так не интересно и не комфортно, как на этом самом краю. Все всегда просто. Их Библия кратка и состоит из двух правил: не привязываться и не чувствовать себя несчастным.

Такие сидят потом на кухне с окном нараспашку и человеком, дружба с кем измеряется сотнями лет, и рассказывают обо всём этом, а еще о нарушенном правиле и небезразличных руках.

Такие держатся поближе к опасности, а больше близость ни с чем их не интересует.

Я, конечно, совсем не о себе. Это все Она. Впрочем, ты Её прекрасно знаешь.

Поговорим лучше о тебе.

Когда перестает быть смешно.

Кто-то из подобравшихся очень близко к моему сердцу и голове спрашивает, стоит ли ей ехать в город с неспокойной внутренней системой к её Тому Самому, который неизвестно ждет ли её. И это после всех их разговоров о звездах, зажигающихся за ребрами и не сгорающих, лишь по ночам выходящих созвездиями по позвоночнику через макушку.
Знала бы она, что значит, когда не ждут. На этих словах мы с тобой бы точно переглянулись. А может ты остался бы вовлеченным в чью-то беседу, а я с горчащим пониманием, в которое рассыпаются мои внутренние Вселенные. Не ждут ведь.
И не важно, что пишется после "Приезжай", будь то "…если свободна", "всенепременно" или же "когда сможешь". Потому что с самого начала и сквозь все остальные буквы - "приезжай". Пусть с той стороны любят веселье, легких на подъем и неисчерпываемую фантазию, а ваши замки из песка не соприкасаются стенами и драконы у вас не общие. Потому что когда не ждут, ты получаешь "Что?", "Эмм, с чего бы вроде?", "Не думал, что ты помнишь меня" и прочую несуразицу. И со словами ожидания, кроме наличия букв, ничего общего так-то.

Если желание видеть человека вспыхивает в грудной клетке, в горле и затылке заставляет поднимать голову к небу, искать по звездам кратчайший путь, успокаиваться гулом двигающихся Галактик, вдохновляться кометами, то чего ещё надо ждать? Если собираться, то потребуется полчаса, если только необходимые вещи - минут десять, если только решимость, то можно выбегать сразу.
Если хочешь увидеть - вставай прямо сейчас, бери сборник посвящений Тому или Той, беги на вокзал, покупай билеты на ближайшее. В противном случае добирайся на перекладных, по знакомым адресам, по чужим улицам. Беги по маршрутам, выстукиваемым азбукой морзе пульса. Пропускай только таких же бегущих и тормози на светофорах. Собирай волю в кулак, собирай мысли вместе и не слушай их, собирай ветра в упряжки. Отталкивайся от углов зданий, цепляй лопатками, разлетающимися в крылья, окна и деревья, беги, как бы не было далеко. Слышишь, беги, беги, живи!

Все мы благословлены на это.

Прямой эфир!

пятьчетыретридваодин.

Самолеты не летают над городом. Радиоволны пронизывают пальцы и виски, соединяются в голове, погружают её в тишину.

Когда радиосигналы транслируются в соседнюю Вселенную, за ними туда необходимо лететь, собирать руками, запивать водой и стараться не забыть ни одну новость. На космических подстанциях всегда разговаривают и смеются, слова разлетаются из предложений, отдаются эхом в разных углах и складываются по-новому. Никогда не знаешь, что тебе ответят. Никогда не знаешь, что скажешь сам. Я прохожу мимо окон, на которых стоят цветы. Они растут только пока о них помнят. И исчезают, когда забывают совершенно все. При открытых иллюминаторах растения мягко вылетают наружу и парят там на длинных нитях, а иногда улетают совсем.
Свет здесь рассеивается неправильно, слова имеют совершенно иной смысл, все перевернуто вверх ногами. Я имею ввиду совсем все: и тебя, и мир. Невозможно в таком положении заметить перевернутость, тут надо просто иметь ввиду. В космосе каждый имеет какой-то талисман. Это может быть маленький леденец, друг, неповторимость или что-то еще, но обязательно занимательное. Мой умело вплетён в солнечное сплетение, что исключает возможность забыть его.
Часовые стрелки идут не по кругу, а по доброй воле, по очереди и по весне. Раздражается громким криком сигнал тревоги, сверкают мигалки и лампочки. Нужно всем собраться в отсеке с маленькой вилочкой над входом. Это значит, что пицца доставлена, о чем еще могут оповещать в космосе? Главный техник ссылается на то, что в мире ничего страшного не существует, все мы лишь проекции его воображения, и лучшей системы оповещения все равно не изобрести.
У многих станций есть свои планеты. Некоторые даже помещаются в ладонь. И хотя они жутко маленькие, они жутко взрослые и имеют свою микрофлору. Может даже и фауну, но, вероятно, она слишком "микро". Новости повсюду. Они отскакивают от посуды, ламп и потолка, случайно заносимые сквозняками. Со всех уголков огромного, не влезающего ни в чье воображение, мира они сталкиваются, перемешиваются и образуют новые новости. Настолько новые, что они даже еще не случились.

Вещающий о погоде, обстановке внутри закипающего чайника, улавливаемый всеми прямыми эфирами, твой голос разлетается над вечерним Стокгольмом.
Я засыпаю вместе с ним.

Исключения исключены.

Март проводит холодными пальцами по горлу, царапая его изнутри. Март прорастает ландышами в карманах моей куртки. Март импровизирует на подоконниках седьмых этажей такие немыслимые танцы, что зима опаздывает в свой поезд, задерживаясь здесь. Нам всем сегодня двенадцать. Мы заклеиваем пораненые пальцы пластырями с маленькими улыбающимися бананами и поднимаем их навстречу грустным людям. Люди смеются и превращаются в солнца. Сколько Вселенных мы сегодня зажгли?
Если лечь на траву и через трубочку из бумаги смотреть на небо, то получается самый короткий путь в космос. Когда увидишь склонившегося над собой друга, назови его самой большой из виденных когда-либо звезд, и он действительно озарит всё вокруг. Еще ночью можно плести венки или залезать на самые высокие деревья, чтобы определить к чему в этот момент ты ближе, к небу или земле, и окидывать оттуда взглядом все вокруг. В итоге ближе всего оказывается друг на соседнем дереве, тут не поспоришь.
Когда тебе двенадцать, в голову не заплывают тяжелые батискафы, что внезапно взрываются и заполняют голову задымленными мыслями и сомнениями. Друг - понятие безвременное и абсолютное. Все живут вечно, нет ничего невозможного, и пуговицы не отрываются.

Нам по двенадцать, солнце мое. Завтра мы повзрослеем.
И я не про "просыпаешься и снова сегодня".

4 000, шутка ли.

— Не подскажете, а куда здесь можно быть?
- Вперед. Других улиц нет.

Время забивает наши запястья. Секунду назад придуманной буквицей, Невскими водами, своими воспоминаниями. Эти браслеты, затягивающиеся к локтям, что не снять ни перед сном, ни в передних небесных театров. Мысли рождаются почерком с вензелями, а потом просыпаешься с ними на ладонях. В ленты, душащие наши предплечья, вплетено множество маленьких Вселенных. Сколько из них не пустых?
Забывать в гостях часы и кольца, меньше дотрагиваться до шрамов. Но если дотрагиваться, то до объятий и не-отпусканий-против-всех-инструкций. Люди, с руками оставленными в покое, не тронутыми ни рисунками, ни поэмами, что вы пообещали времени? Шелковые нити с привязанными штурвалами, незабываемыми днями, небоскребами Города-куда-я-обязательно-попаду, обещаниями и якорями закреплены последними глубоко под кожей. Если и попадать на фотографии, то только портретные, чтобы кто-нибудь случайно не заметил времени, оплетающего мои руки до плеч. Оно изуродовано смертями и опозданиями. Оно вознесено совпадениями, рождениями и вечностью.
Время болит, неаккуратно ворочаясь между суставами. Каждое утро запястья опоясаны новыми цифрами, ведающими то ли формулой счастья, то ли его пространственным курсом, а может и валютным, кто знает. Двадцати четырех часов давно перестало хватать на решение своей жизни, я позже разрежу все эти давящие браслеты и расплету алфавитную математику. На выходных или к Новому году.

Я так давно не видела твоих рук. Я так никогда не дотрагивалась до.

Ты писал на моих руках бессмысленные фразы, а потом улыбнулся и протянул свою руку со словами: "Теперь твоя очередь". Я держала твою ладонь и ничего не могла придумать.

На самом деле, была только одна вещь, которую я могла написать.

Всё об одном.

Только теперь это не море.

(via lifesketches)

При прочтении … При холодах сжечь.

Привет, сегодня свет рассеивается под другим углом, а я тебя всё так же не вижу. Привет.
Где-то сгорают корабли, а потом причаливают к моим берегам недосожённые. Самолёты летают быстро и вертикально, устало сложив крылья, а ветер острыми краями ерошит поверхность воды моих глаз, и они начинают слезиться.
Где-то признаются в любви. Слишком близко ко мне, чтобы нельзя было не понять, что быть счастливым просто и возможно. Просто и… как там? Давай ты скажешь, что конец света существует, и он в конце моего "люблю". Тогда я напишу тебе последнее письмо и перееду к морю. Обеззвученная тобой во всех отношениях.
Где-то мы поднимаемся вместе на крышу нашего дома, я ложусь на плед, чтобы было лучше видно звезды, а ты садишься, чтобы было лучше видно меня. Только это не мы.
Где-то ведутся войны, пусть не за нас, и пусть нас там нет. Мир существует вне этих глупых букв и закатного неба. Люди кричат, тихо звякают о пояс извлекаемые ножи, воздух оставляют дыму, зажимая рты. Теоретически количество существующих Богов увеличивается втрое, практически они исчезают совсем. Держись от этого подальше. Живи.
Я стою за твоей спиной, держу твою руку, несу твой рюкзак. Ты, как всегда, не куришь и защищаешь не меня. Мне, как всегда, остаётся не принимать или попросту не знать и запрещать себе догадываться. Все эти войны внутри, которые не будут выиграны, хотя обе стороны мои.
Где-то ты, безусловно, любишь меня. Только вот я-то здесь.
И даже не знаю почему.

Об устройстве Вселенной.

Сегодня я всё утро брожу по квартире и думаю , и думаю. Хорошо иметь дом. Здорово кто-то придумал, что мы можем жить вместе с кем-то там, где никто нас не считает странными. Я стою перед зеркалом, склонив голову на бок, разглядывая себя и размышляю, что, может быть, я на самом деле с другой планеты, или в прошлой жизни была там, или позавчера. Я могу внезапно заговорить на неизвестном языке или начать кидать яблоки в окно. Причем не открытое, причем сильно. Но сонный, проходящий за моей спиной за кофе, папа только пожелает мне доброго утра и спросит, не снились ли мне кошмары. И может даже кинет одно яблоко вместе со мной, дальше всех моих прежде брошеных. Или же подойдет к дыркам в стекле, посмотрит на них поближе и еще раз рассеяно пожелает доброго утра или приятного аппетита. Это так странно, но так хорошо. А ещё меня все могут воспринимать слишком много размышляющим кактусом в горшочке или фиолетовым осьминогом, но таким привычным и своим, что, какая разница, кто разбивает окна на кухне каждую ночь. Вот мне кажется, что я машу рукой в знак приветствия, а на самом деле рассеяно поднимаю щупальце. Забавно. И только я вижу всё вокруг именно таким, а мама воображает, что мы все обитаем на космической подстанции, а сестра что-то о подводной лаборатории, ну, к примеру. Теперь я совершенно не знаю, как всё обстоит на самом деле, ведь одна идея интереснее другой, и всегда можно начать играть во что-то новое.

Странные мысли приходят ко мне по утрам. Знаешь, пока снег ещё не сошёл, я пойду, посижу возле окон, попридумываю себе йети за окном и новенькие снегоступы.

Доброе утро, надеюсь, не разбудила.

Кружок танцев на граблях закрыли
…ищите себе новое занятие на вторники.

Хочется моря. Так сильно хочется, что готов уцепиться за краешек зимы и долго и настойчиво тянуть куда-то, как покрывало с кровати, лишь бы убрать. Скидываешь одеяло, а под ним песок и чайки. Сейчас у нас лето только на проезжей части, где снег смешивается со специальным песком против скольжения. Потому что похоже на прибрежную полосу среди белого, летящего в глаза с бешеной скоростью, мира. И кажется, чего радоваться зимам? Их столько ещё впереди, что однозначно нарадуемся, все сразу и каждый в отдельности. Но сейчас давайте дружно ждать лета, создавая в наших головах оазисы, пока мы греемся возле батарей.
Не получилось сегодня, не страшно. Получится завтра. Завтра. Такое аморфное, бесконечное впереди, с длинным хвостом, который, между тем, пока никто так и не смог поймать. Не заводите крыс, хомяков, котов, рыб. Они недолговечны, заводите Завтра. Вот что уж точно не имеет срока годности и никогда не закончится. Скорее с тобой что-то случится или со Вселенной, но Завтра даже не оглянется, продолжая путешествовать по тому, что творится в его голове. У него точно есть голова, ведь стремится же оно чем-то вперед. Не оглянется, потому что никогда не оглядывалось. Назад только всякие Вчера да еще парочка лентяев смотрят, а может они там живут, не будем же мы лезть в их дома.
В позапрошлом году мы виделись всего лишь раз, в том -три. В этом виделись дважды, но ведь год только начался. Как говорят врачи: "Положительная динамика наметилась". В конце концов мы можем дойти до совместного проживания или конца Земли.

Мы вечные дети. И дело не в том, что мы остаёмся детьми, это аксиома и не обсуждается. Суть в том, что "вечные". У нас целые запасы "потом" и "много времени", отдышись и не торопись больше. Говорят, для здоровья вредно.
Нам незачем говорить о здоровье, если при рождении мы получали справку о бессмертии. И если вдруг ты не можешь найти свою, то бессмертие от этого не зависит. Кажется, что тогда всё время мира в наших будильниках и можно еще немного поспать. Можно исключить время из своего рациона, если на завтрак, обед и ужин в тарелке несколько вечностей и космос кусочком черничного пирога. Протягиваешь руку за окно, дотягиваешь до струны времени, тянешь и рвешь. А потом всю себе в окно и руки заматываешь, и убираешь подальше в чулан, чтобы больше никого с толку не сбивало.
Знаешь, почему надо торопиться? Потому что за окном светает, а кто-то решается на сложные шаги.
Самые большие расстояния - расстояния между людьми.
Все дороги из головы перекочевывают к тем, что под ногами. И вот, между вами уже не несколько сотен километров, а больше трех световых лет. Кто-то вздыхает, закрывает на секунду глаза и протягивает руку. Через бесконечности и полметра, и касается Того Самого. А кто-то сидит, смотрит на снегопад за окном, и это я.
У нас бесконечности, и мы живёт ими. А другие не знают и торопятся. Становится как-то совсем не так, когда Тот Самый Твой с кем-то не тобой за руку держится.

Дыши полной грудью, радуйся зиме, пока лето заканчивается из-за большого спроса, решайся, гладь кота, не гонись за Завтра и планируй другие жизни, если хочешь. Только на некоторые вещи время так или иначе существует, просто помни об этом.

Я люблю тебя, вот тебе моя рука.

— Ты смотришь ужасы?
- А фильмы, где в конце все остаются одинокими, считаются?

(via lifesketches)

Рас ходясь, сталкиваясь, поддерживая друг друга, обнимая… мы живём.

Т о, что ты ищешь, всегда с тобой. Такова суть вещей.

Оч ень скучный рай .

Для всех существ без исключения истина идёт из себя.

Тр удно быть человеком.

Я мыслю, следовательно, ты существуешь.

Тру дно ничего не делать и ничего не пытаться.

Эрго Прокси

Здравствуй, милая.

Я не умею писать письма. Это будет последнее, хотя я раньше и не писал, ладно?

Как у тебя дела? У меня по-прежнему Англия. Это не новость, это из разряда "начнем с простого".
Англия не лучшее место на земле, вопреки тому, что многие пишут. Здесь я понял: в какой бы точке земного шара не находился, главное - уметь создавать нужную погоду в своей голове. Всё остальное более чем неизменно. Пизанская башня не упадет, пока ты до нее не доедешь, Биг-Бен не остановится, даже на "покурить", пирамиды не уйдут за водой. Никуда они без тебя не уйдут.
Философия города после 11 pm.
Решимость всегда приходит, когда закрывается метро. Другими словами, слишком поздно. Я хотел тебе позвонить. И сейчас хочу, честно. Только ты уже спишь, метро не ходит, гроза разряжается в небе.
Я никогда не умел прозой, да и никак по-другому.

Ты снишься мне по четвергам. Следующий наступит через пятнадцать дней. Если это происходит настолько не часто, то что Бог дает людям вместо желаемой любви во всем мире?
Между нами мог бы поместиться Плутон. Та крохотная планетка, исключенная за свою крохотность. Но всё же это планета. Я никогда не звал тебя с собой, отправляясь к своему будущему сюда. По моему твёрдому убеждению, все должны строить жизнь вокруг себя. Эгоистично просить тебя бросить все, а я застрял на проспекте, с которого практически не выбраться. Нас развело по разным по цвету странам чьей-то контурной карты.

Вероятно, странно отправлять письмо человеку, к которому много чувствуешь, но мало имеешь в реальности. Мне снишься ты, и это ответ на все мои сомнения.

Я просто надеюсь, что в этот раз Бог действительно что-нибудь наколдует. Что-нибудь кроме пятаков к автомату с жвачкой.

В крайнем случае, до следующего четверга.

К последнему письму в своей жизни надо отнестись очень серьезно. Я взял у своего друга конверт, быстро заполнил строки адресов и выскочил с письмом в руках к почтовому ящику. В моей голове всплывали обрывки написанного вчера. Я замер на секунду, но укорив себя за это замешательство, бросил конверт в почтовый ящик. Только письмо застряло в щели. Я хотел толкнуть его сильнее, но едва рука коснулась бумаги, конверт был извлечен и вскрыт. Я пробегался глазами одно и то же расстояние несколько раз, но часть со "…строить жизнь вокруг себя" всё не давала мне покоя.
Словно дети мы строим вокруг себя песочные крепости. Только моя слишком далеко от твоей, и придется разрушить её или отдать другу, если я решусь переплыть к тебе море. Или наоборот. В смысле, в детстве мы не предполагаем, что можно строить башни с кем-то, в детстве есть понятие "мой", и поговорим о великодушии детей в другой раз. Но только взрослея мы понимаем, что всё можно делать с кем-то. Даже не можно, а по-другому никак. Это одиночество надувает спину вечерами, прорываясь через стены песка, какой бы толщины они не были.
Я шел по улицам со смятым письмом в кармане и долго раздумывал над этим. Говорить о твердых убеждениях у меня пока нет права.

"Я напишу тебе в другой раз", - мысленно обещал я, сжимая в кармане последнее, хотя и первое, из неотправленных.