Перенежность

Действительно поздно, Неповторимая.

01:35 am.

Просто однажды вы столкнетесь. Тут даже разговор не о снах, мистике или судьбе. Тут скорее о невнимательности, счете чаек, кружащих над головой, и его твердом плече, так внезапно ударившемся о твое. Тут скорее о "привет" и "прости меня" и о знакомстве, и о том, что ты, конечно, давно знаешь как его зовут, но пусть представится еще раз, ничего страшного. Тут о новом имени в нашем диалоге, появляющемся каждые выходные в мелодии наших долгоиграющих разговоров. Просто однажды, и я не о никогда и "после смерти никто ни о чем не жалеет".
Тут не о боли, разочарованиях и обжигающем солнце в твоей голове. Совсем о другом. Ты так вряд ли умеешь, но позволь всему не твоему, плохому, начинающемуся на неправильные буквы, перекочевать в их истории. Сегодня о тебе только легкость и запах новых газет, о тебе только маленькие кофейни на углу и чувства, которые не описываются.
Тут история не заканчивается на "ну, мне пора", не заканчивается на последней букве слова конец, на Ъ, на котором раньше у всех заканчивалось все, особенно слова на согласные. Тут о пронзительных глазах, достающих до дна твоей бездны, у которой в этот самый момент и оказывается дно, а раньше не было, о твоих пронзительных глазах, конечно. После которых он вообще забудет попрощаться и этого никогда не случится.
Спокойной ночи, однажды вы столкнетесь, но для этого тебе надо проснуться, а до этого, безусловно, заснуть.

До встречи за горизонтом.

Помещай внутрь себя лучших. Распахивающих в объятия грудные клетки, вдыхающих весну в царапающие горла, греющих руки о звезды, что прожгли уже все карманы. Я зашью их потом искрящейся лунной дорожкой. Её можно собрать ложкой, как пенку с кофе, прикрепить желанием к потолку и ночью, лёжа в кровати, представлять как летаешь над морем.
Радость моя, за окном проросла трава. Зеленее самой невозможной планеты и честнее самых горьких леденцов. Ты, наверное, не знаешь о траве и небе, где-то слышал, где-то читал. Ты читаешь больше чем живешь. Открой форточку, впусти бессмысленность сквозняком по дому. Твои волосы лохматятся. Постарайся не думать. Иди, пока не поймешь, что пришел, даже если ты всего лишь сделал круг вокруг собственного дома. Вокруг себя. Крутясь вокруг себя, планета оборачивается и вокруг тебя тоже.
Жизнь все время падает вокруг тебя бесконечными фотографиями. Ты выхватываешь одну из этого листопада. На ней ты, держащий эту самую фотографию и маленький Лис. Ты разжимаешь пальцы и оборачиваешься. Лис там до сих пор. "Я создаю сказку, я не могу уйти" - говорит он и не двигается.
Ты варишь кофе, потому что всегда это первый и единственный пункт плана.

Кит выныривает и снова погружается, расплескав немного воду вокруг твоего аквариума. Стены твоего дома - аквариум. А в нем океан. Ты прижимаешь лбом к стеклу и считаешь секунды, только в обратном порядке. По небу проплывают облака вперемешку с фрегатами. Движение сегодня не очень оживленное. Синоптики обещали звездное небо, стоит только дождаться.
Все эти люди внутри тебя, которых ты безмерно любишь, кажутся объемнее всех остальных, самых реальных и тактильно доказуемых. Они наполнены твоими восхищениями, своими невыразимыми мыслями и радостями. Они греют твое озябшее "внутри", меняют перегоревшие солнца и обматывают ребра разноцветными гирляндами под Рождество. Твоя грудь полна их Вселенными.
Распускаются цветы, очень метафорические и очень красивые, уж поверь. В никогда не закрываемую входную дверь входит человек. Прекрасный человек, это необъяснимо ощущается. Ты решаешь оставить его в этом огромном мире, где можно потеряться, конечно, но лучше не надо. Потому что должен быть один человек снаружи тебя, с кем можно было бы попить чай и обсудить все те прочитанные и не забытые стопки книг.
- А Вы знаете, а Вы знаете? - запыхавшись говорит Прекрасный человек. - Да ничего то вы не знаете…
И показывает пальцем куда-то за тебя, опираясь другой на свое колено и немного присогнувшись, стараясь восстановить дыхание. Ты оборачиваешься. Кофе вскипел. Отлично, можно будет вычеркнуть еще один пункт из списка.

Сварить кофе
Сварить кофе
Сварить кофе
Сварить кофе
Сварить кофе
Сварить кофе
Сварить кофе
Купить кофе

Я не пишу ни в одном из общепринятых жанров. Не лирика, не фантастика, не сказки. Разве что неотправленное, недошедшее, неуслышанное.

(via lifesketches)

Атмосферное ничего.

Мне не нужен человек, с которым бы я могла разговаривать как с собой. Я хочу непредсказуемого, поворачивающего разговор таким курсом, чтобы даже ветра, дующие в другую сторону, удивлялись. Стакан с горячим молоком обжигает руку, но когда я поднимаю взгляд на тебя с красиво вышитых салфеток на нашем столе, начинает жечь в другом месте. Кажется, что сердце разрастается большим комом. Увеличивается, перемещается в центр за грудину и медленно начинает раскручиваться, наматывая на себя, словно искрящуюся гирлянду, километры нервов. Будто кто-то их выдергивает из конечностей, тянет через суставы и сухожилия, а их периодически замыкает, и тогда проскакивают искры, и пахнет электричеством.
Ладно, я не чувствую руки именно из-за картонного стаканчика. Его стенки совсем не спасают от убивающего тепла солнца, наполовину утонувшего в моем молоке. Кончиками пальцев можно поджечь эту крохотную кофейню, маленьких зайцев из фетра, рассаженных по стульям, ватные облака под потолком. Однако я дотрагиваюсь до бумажных цветов, их края даже не оплавляются. Они лишь покачиваются от сквозняка на секунду открытой двери.
Мы можем сыграть в правду или действие. Но лучше, я сразу скажу всё, что тебе надо знать.
Я создам для тебя столько Вселенных, сколько потребуется.
Ты можешь брать всё, что у меня есть. И съедать всё, вплоть до меня. Морально.
Мы можем жить вместе между спицами колеса вечности, до первого никогда, до последнего дома твоей улитки. Или улицы.
Больше всего на свете я ненавижу с тобой расставаться.

Хотя прощаться у меня получается искреннее всего.

Это тебе, но ты не читай.

Судорожные и спазмированные вечера. Желание быть рядом с тобой разгорается в грудной клетке и разрывается ближе к горлу. Музыку делать так громко, чтобы разрыв барабанной перепонки становился самым ближайшим событием. Кофе, обжигающее язык и нёбо. После третьей чашки перестаешь чувствовать вообще всё. И спать, безусловно.
Давай встретимся. Завтра или в четверг. Давай прозаично, приземлённо, просто. Без ухищрений. Ты умеешь так. Я так не умею.
Я все падаю куда-то. С того четверга, с того Леонардо да Винчи на твоей футболке, с того телефонного номера. Ладно, здесь моя остановка. Привет.
Мы можем молчать. Так даже, наверное, лучше. Все малозначимые диалоги или диалоги, состоящие из пары слов, станут незаменимо важными потом. Потом они будут опять разрываться внутри звуками твоего голоса. Никаких электронных переписок. Все вопросы оставлять на встречи, провоцировать тебя на разговор. Слушать тебя. Кажется, подошел бы любой другой человек с невыстраданным запасом терпения. Абсолютное отторжение чужих.
Спасает только твое присутствие. Вся я, растерзанная сомнениями и исполосованная в лоскутья, становлюсь целее и счастливее. Непреодолимые вечера затягиваются во мне, становится спокойнее. Слышится даже звон трамвая, поворачивающего на соседней улице. Я слышу его, раньше ничего не звучало. Даже сумерки опускаются с мягким шуршанием, когда мы расстаемся.
Я буду возвращаться до того, как ночное небо начнет загустевать, и пить теплое молоко за чудесными книгами, пока в голове опять неисправно не заискрит. Но такие мелочи не являются нашими поводами, а сильные замыкания учитываются через раз. К счастью, принимать плохие правильные решения никогда не было моей привычкой.

С пониманием завоеванного безразличия
(с) Алиса

Жестокий день. Лучшая суббота из многих. Из всех, кроме той, когда я родилась. Другие не помню.
Знаешь, как это было, раскрываться перед всеми теми людьми? Страшно и не по-настоящему. Поначалу так казалось, во всяком случае.
А они открывались. Все эти ребята, читающие свои отрывки, свою прозу, откровениями разрывающуюся в воздухе. Когда слово дошло до меня, я почувствовала, как невидимые руки сдавливают мою голову. Так сильно, что реальность начинает ломаться, и куски разъезжаются. Легче стало. Но позже.
Я молчала, когда они кого-то критиковали. Потому что не могла говорить такие вещи, которые крутились в голове. Нельзя такое говорить. Вслух. Никому. Я высказалась только два раза. В защиту одной сказочницы и восхищалась гениальным верлибром, прочитанным девочкой с красивым именем. Еще она сидела и складывала синих журавликов из маленьких квадратиков бумаги, нумеруя им крылья. Я надеялась, что её уход из кабинета не будет значить уход из моей жизни. Она все еще в ней.
Читалось легко. Слушалось тяжело, когда мне говорили, что им понравилось. Я раньше не читала такому количеству живых людей. Самой себе часто, тебе разве что сюда, но это не о том.
И в конце мы все сидели развороченные и вывернутые наизнанку, подломленные этой искренностью. Каждый со своей болью, вычитанной собственным звуком и рассказанной через тахикардию.
Никогда не знала, что делать с правдой. Она мало помогает. Она вообще помогает?

Апрель на повторе.

Прыгаешь с катера в воду прямо в одежде и кедах. Я отталкиваюсь от деревянного пола и лечу за тобой. Нет смысла оставаться среди незнакомых, меланхолично потягивающих сок из стаканов с трубочками и сидящих с ссутулыми, словно изломанными, спинами людей.
Вода обнимает холодными руками. Ты улыбаешься сквозь миллиарды крохотных пузырьков воздуха. Искаженное небо колышется где-то вверху. Я улыбаюсь в ответ. Вода затекает внутрь, теплея от ускоряющегося сердца. Мы выныриваем, я выжимаю на берегу волосы, беру кеды в руки. Полдень проскакивает на часах какого-то прохожего.
Город, чьи широты и меридианы вымеряны количеством шагов на глаз и по памяти, лежит под ногами и подставляет бока своих зданий растеряно скользящим солнечным лучам. Мы падаем на деревянные скамейки парков, когда усталость крепко стискивает плечи имитируя объятия. Город отражается в стеклах окон какого-то окраинного кафе. Кружки травяного чая обжигают руки, ветер рождается в волосах, мысли между слов. Музыку из динамиков растаскивают на воспоминания, крошки печенья небрежно накрошены для птиц на подоконник.
Ты всегда убеждал, что как бы сумерки чудесно не звучали и как бы сильно в них не кутался, они не греют. Я натягиваю шапку в согласии с последними прохладными деньками. Мы гуляем по крышам, перепрыгивая с разбега пропасти небольших улиц, поднимаясь к флюгерам и раскручивая их, разглядывая небо в откровенной близости с. Ты держишь меня за руку, когда мы сидим на краю крыши, потому что так совсем не страшно. Не страшно немного взрослеть с тобой за руку.

Есть какая-то магия в том, чтобы ходить под твоими окнами и вспоминать все неслучившееся.

Когда от тебя рождается проза, ты не можешь отказаться от отцовства.

(via lifesketches )

Застревание в собственном горле.

Я стою за твоей спиной, дотрагиваюсь до лопаток, позвоночника, а затем рёбер. С внутренней стороны. Всенепременно.
Не обязательно знать своих врачей, не обязательно их любить. Даже поворачиваться к ним иногда нет ни малейшего смысла. Не поворачивайся.
Я ненавижу чувствовать под пальцами твои переломы и вывихи, указательным проводить по трещинам и сколам костей. Вдыхать глубже и секундно закрывать глаза, чтобы хватило воздуха простить их всех, касавшихся тебя так небрежно, задевающих столь неаккуратно и, более того, совсем не понимающих. Как их всех простить? Как ты их прощаещь?
Прямой массаж сердца. Сжимать и отпускать, сжимать и отпускать. Резко и с равными промежутками, выравнивая дыхание и давление, здесь нежность не поможет. Единственное, где она не помогает.
Я перевязываю твою грудную клетку своими жилами. Выдергиваю их из запястий и обматываю ими твои надколотые или разбитые ребра. Я вплетаю артерии в твой позвоночник, затягивая их так, чтобы самому дъяволу было не под силу их разорвать.
Завтра ты опять проснешься здоровым. Я раскрываю ладони и, погружаясь по локти в тебя, упираюсь в грудину и несколько пар ребер, до которых только могу достать. Я буду держать тебя, даже если однажды сама стану твоим скелетом. Я буду проникать сквозь твои лопатки и плечи, просовывать свои руки в твои и поднимать их, если им вдруг случится опускаться. Я буду петь тебе колыбельные, пока не стану голосом в твоей голове. Я буду обнимать тебя изнутри, чтобы ты не переставал быть таким же теплым и улыбаться.

А ты просто будь.

[тут находится картинка, нарисованная твоим воображением]

(via lifesketches )

Каждый раз, когда ты случаешься рядом со мной, я вспоминаю, почему всё еще имею понятие о невесомости. Знал бы ты, сколько новых единиц измерения бесконечности мною уже придумано.

(via lifesketches )

Небо сегодня особенно огромное.

Мы расстанемся где-нибудь на соседней улице. Как-нибудь так, чтобы "До сви…" и не закончить, потому что остальные буквы Ева вплетет в свой шарф из теплых душевных порывов. Я присяду покормить пятнистого котенка на тротуаре. Только котенка там вовсе нет, а крошки, бросаемые мной под ноги, затянет в свою газонокосилку дяденька в клетчатой рубашке, который машет тебе так уже минут пять и не собирается останавливаться.
Мы в одном городе, ты опять так близко. Так близко, что я вижу на твоем воротнике прибой. Ветер крепчает, значит, пора готовиться к приливу. Надо успеть приготовить в два раза больше кружек чая, чем обычно, чтобы потом не заботиться о кипятке, плескающемся в маленьком ковшике на плите на первом, затопленном по стенные шкафчики, этаже. Не поворачивай на ту соседнюю улицу, там прямо посередине наше расставание или черная дыра, а может киоск с пряниками, я право не помню, любишь ли ты их.
Город складывается бумажным оригами, ножницы в несколько размахов режут перед нами дорогу и магазин. Мы переходим на соседнюю страницу с цифрой 34. Она должна что-то значить, но ничего подобного, мы идем дальше и вслух считаем шаги. Я слушаю молчание города, название которого поменялось три главы назад. Может и мы поменялись? Разве что руки стали теплее и цвет твоих волос. Звонит домашний телефон, ты достаешь из кармана трубку, оборванный шнур которой болтается у твоих колен, а потом улыбаешься, что-то отвечаешь и бросаешь её со всего размаху. Она касается земли, а потом с резким клекотом чиркает крыльями по песку и чайкой взлетает. "Ошиблись номером", - поясняешь ты.
Если нечего терять, то теряют сознание от сумасшедшего самого себя, от кого-то еще и иногда от… слова опять исчезают в вязаниях Евы. Мы проходим по площади, садимся в автобус, в котором вместо потолка звездное небо, и едем все время к океану. По радио диктор шутит, сплетая слова в немыслимые куралесицы, выплетая из них забавные фигуры и воздушных собак. Ты смеешься так, как давно уже не смеялся. Смеешься и чувствуешь себя неимоверно живым, каким раньше себя никогда не чувствовал. Но всенепременно еще будешь.

Еще более ты. Еще менее я.

В конце ты, конечно, все поймешь. В конце все всегда всё понимают.

Внутри Дали чересчур прозаично.

Таким при переливании вместо крови заливают расплавленный металл.

Такие не обжигаются, а греются на своих ошибках, да еще на пепелищах разрушенных городов и своих жизней. А наслушавшись расстроенных гитар и разногромких историй подбирают рюкзак и идут куда-то вперед, ориентируясь по звездным картам и сломанным компасам.

Такие застывают всего на пару секунд поймав спиной очередной нож, потом достают его и выбрасывают, уже давно не осматривая ни лезвие, ни раны. И потребляя обеззараживающее только внутрь.

Такие молчат, когда у них целая куча слов, целая гора - с заснеженной вершиной и острым позвоночником - слов. Молчат и понимают. Всё до конца.

Такие живут на краю жизни и пропасти внутри себя, но больше нигде им так не интересно и не комфортно, как на этом самом краю. Все всегда просто. Их Библия кратка и состоит из двух правил: не привязываться и не чувствовать себя несчастным.

Такие сидят потом на кухне с окном нараспашку и человеком, дружба с кем измеряется сотнями лет, и рассказывают обо всём этом, а еще о нарушенном правиле и небезразличных руках.

Такие держатся поближе к опасности, а больше близость ни с чем их не интересует.

Я, конечно, совсем не о себе. Это все Она. Впрочем, ты Её прекрасно знаешь.

Поговорим лучше о тебе.

Когда перестает быть смешно.

Кто-то из подобравшихся очень близко к моему сердцу и голове спрашивает, стоит ли ей ехать в город с неспокойной внутренней системой к её Тому Самому, который неизвестно ждет ли её. И это после всех их разговоров о звездах, зажигающихся за ребрами и не сгорающих, лишь по ночам выходящих созвездиями по позвоночнику через макушку.
Знала бы она, что значит, когда не ждут. На этих словах мы с тобой бы точно переглянулись. А может ты остался бы вовлеченным в чью-то беседу, а я с горчащим пониманием, в которое рассыпаются мои внутренние Вселенные. Не ждут ведь.
И не важно, что пишется после "Приезжай", будь то "…если свободна", "всенепременно" или же "когда сможешь". Потому что с самого начала и сквозь все остальные буквы - "приезжай". Пусть с той стороны любят веселье, легких на подъем и неисчерпываемую фантазию, а ваши замки из песка не соприкасаются стенами и драконы у вас не общие. Потому что когда не ждут, ты получаешь "Что?", "Эмм, с чего бы вроде?", "Не думал, что ты помнишь меня" и прочую несуразицу. И со словами ожидания, кроме наличия букв, ничего общего так-то.

Если желание видеть человека вспыхивает в грудной клетке, в горле и затылке заставляет поднимать голову к небу, искать по звездам кратчайший путь, успокаиваться гулом двигающихся Галактик, вдохновляться кометами, то чего ещё надо ждать? Если собираться, то потребуется полчаса, если только необходимые вещи - минут десять, если только решимость, то можно выбегать сразу.
Если хочешь увидеть - вставай прямо сейчас, бери сборник посвящений Тому или Той, беги на вокзал, покупай билеты на ближайшее. В противном случае добирайся на перекладных, по знакомым адресам, по чужим улицам. Беги по маршрутам, выстукиваемым азбукой морзе пульса. Пропускай только таких же бегущих и тормози на светофорах. Собирай волю в кулак, собирай мысли вместе и не слушай их, собирай ветра в упряжки. Отталкивайся от углов зданий, цепляй лопатками, разлетающимися в крылья, окна и деревья, беги, как бы не было далеко. Слышишь, беги, беги, живи!

Все мы благословлены на это.

Прямой эфир!

пятьчетыретридваодин.

Самолеты не летают над городом. Радиоволны пронизывают пальцы и виски, соединяются в голове, погружают её в тишину.

Когда радиосигналы транслируются в соседнюю Вселенную, за ними туда необходимо лететь, собирать руками, запивать водой и стараться не забыть ни одну новость. На космических подстанциях всегда разговаривают и смеются, слова разлетаются из предложений, отдаются эхом в разных углах и складываются по-новому. Никогда не знаешь, что тебе ответят. Никогда не знаешь, что скажешь сам. Я прохожу мимо окон, на которых стоят цветы. Они растут только пока о них помнят. И исчезают, когда забывают совершенно все. При открытых иллюминаторах растения мягко вылетают наружу и парят там на длинных нитях, а иногда улетают совсем.
Свет здесь рассеивается неправильно, слова имеют совершенно иной смысл, все перевернуто вверх ногами. Я имею ввиду совсем все: и тебя, и мир. Невозможно в таком положении заметить перевернутость, тут надо просто иметь ввиду. В космосе каждый имеет какой-то талисман. Это может быть маленький леденец, друг, неповторимость или что-то еще, но обязательно занимательное. Мой умело вплетён в солнечное сплетение, что исключает возможность забыть его.
Часовые стрелки идут не по кругу, а по доброй воле, по очереди и по весне. Раздражается громким криком сигнал тревоги, сверкают мигалки и лампочки. Нужно всем собраться в отсеке с маленькой вилочкой над входом. Это значит, что пицца доставлена, о чем еще могут оповещать в космосе? Главный техник ссылается на то, что в мире ничего страшного не существует, все мы лишь проекции его воображения, и лучшей системы оповещения все равно не изобрести.
У многих станций есть свои планеты. Некоторые даже помещаются в ладонь. И хотя они жутко маленькие, они жутко взрослые и имеют свою микрофлору. Может даже и фауну, но, вероятно, она слишком "микро". Новости повсюду. Они отскакивают от посуды, ламп и потолка, случайно заносимые сквозняками. Со всех уголков огромного, не влезающего ни в чье воображение, мира они сталкиваются, перемешиваются и образуют новые новости. Настолько новые, что они даже еще не случились.

Вещающий о погоде, обстановке внутри закипающего чайника, улавливаемый всеми прямыми эфирами, твой голос разлетается над вечерним Стокгольмом.
Я засыпаю вместе с ним.