море волнуется

живёшь своей жизнью, а там кто-то ещё живёт и, может, забывает несколько про свою, живя как бы с тобой немного

когда удивляются, как это мне не страшно куда-то идти и что-то эдакое делать, я такая: волосы назад, нос до потолка и летящей походкой, - мол, учитесь, хлопцы, как горы покорять!
а вечером думаю, как меня вообще нелёгкая понесла, как я выдержала и не убежала с визгом, сверкая пятками, - ведь страшно было чертовски, и не было вообще никаких моральных сил, чтобы идти и что-то делать
но верна пословица, как видно, про глаза и руки, только дело не в глазах, а в голове: у тебя в мозгу засел страх, глубокий, животный страх перед новым и неизвестным; но этот же мозг подаёт стандартные нервные сигналы, и ты вышагиваешь, вышагиваешь…и сам не замечаешь, как переступаешь черту, после которой отступать уже поздно
то есть, по твоему мнению - поздно
и приходится себя успокаивать и молча заканчивать начатое
а потом - всем:"посмотри, это вовсе не страшно! раз плюнуть! "
но не всегда исход удачен, к сожалению

приходи! без тебя только сырые сизие сумерки; в них прячутся тени и тени теней, а я одна сижу с догорающей тусклой свечкой в ладонях. мне не страшно, вовсе нет, но хочется выть от тоски, чрезмерной сырости и…

вот одна тень подползла, заговорила, ластится. а мне что! я с ней неискренна, как и с сотней других, улыбаюсь, а сама думаю: ну же, проваливай, проваливай скорее! и моя улыбка медленно превращается в жестокий оскал.

вот другая подбегает, прыгает, скачет, юлит и вертится, как обезьяна, и кричит что-то злое, острое, насмешливое. начинаю шипеть; была бы шерсть - встала бы дыбом. два диких, безумеющих животных - ну, не смешно ли? а это моментально успокаивает, между прочим: нет, слишком горда, чтобы так унижаться. иди, иди, - говорю, - иди подобру-поздорову! она отходит к толпе.

пробегает ветерок, шепоток, волнение: тени бродят вокруг, подходят, заговаривают, смотрят тоскливо на мерцающий мой огонёк и отходят, теряются невдалеке, насовсем не уходят.

сумерки гуще, свеча мельче, время тяжелее.

приходи! я так устала, и тени тоже. они видят, что я здесь, потому что кого-то жду; но в них есть надежда, и надежда не угасает во мне. они не знают…

приходи! или с тобой, или ни с кем, никогда, ни за что, ни за какие моря, небеса и лесные чащи.

приходи, погаси свечу: если честно, она обжигает руки, хотя и маленькая такая, и неопасная, и почти совсем уж то, что называют тусклая. может, у тебя есть светильник получше; может, он тебе ни к чему, тебе хватает звёзд в карманах, а теней ты просто не видишь. ты - настоящий! и был, и будешь. а я так устала говорить с тенями, с этими серыми личностями, беспорядочно вышагивающими что-то в сизой полутьме.

приходи! тёплые стопы твои высушат землю, прорастёт плющ, обовьёт тонкими стеблями, переплетёт мои и твои ладони.

приходи! я устала наблюдать, как тени бродят - чужие, не те, никто. я знаю, что ты - кто, и мне впервые не надо такое спрашивать.

приходи! не зови, ибо я тебя не зову.

А в этот день всегда так страшно за то, что было, и ещё страшнее за то, что есть: иллюзорный, хрупкий мир с дулами ружий, направленных друг в друга.

пока медленно и плавно, как в замедленной съёмке, рушится обезумевший мир, я ищу тебя, я прошу тебя: появись, приходи поговорить тёмным вечером, просто так поговорить, рассказать обо всём, что знаешь, обо всём, что снится, обо всём, что думаешь, и какой - твой мир, может, он и не рушится, а возрождается, а, может, давно погиб, и осталась тотальная пустота. и не надобно ничего, кроме разговоров, кроме знания, что ты просто есть, где-то там, далеко или близко, может быть, совсем с непонятной мне жизнью, но капельку свой, с теми же крыльями из красивых, мерцающих и хрупких, звенящих слов, с той же ноткой растерянности в голосе, с бардаком в голове, с целью в жизни, которая не совпадает до конца и никогда не совпадёт с растущей внутри мечтой. и даже если это будут не разговоры, а просто молчание красок и чужих голосов и мелодий, то ничего страшного, мне будет здорово молчать, видя, как падает небо и хрипит издыхающий мир, с тобой.

хочется опустошить все комнаты и просто бегать по ним, веселиться, кричать; как в детстве, когда зайдёшь в новую квартиру, вздохнёшь и услышишь, как домовёнок, пока ещё не знакомый, растерянно тебе отвечает - он такой же маленький, как и ты, и ему пока так же пусто и ново в этой квартире, как тебе. это потом будет: вечный незавершённый ремонт, мебель не к месту, разномастная, неудобная, аляповатые безделушки тут и там, мутные ковры… а сейчас - ничего, только ветер с пылью носятся по комнатам, пол нехоженый, скользкий, и обои какие-нибудь светлые, незаметные…чистота, слепящая нетронутость будущего гнезда. как я скучаю по этим моментам встречи с новым. как надоело жить в захламлённых комнатах и хочется всё поменять. на юге - новая квартира, но и там теперь будет вечный ремонт, вечная захламлённость, вечные ненужные безделушки… а я всё ещё помню, как мы с мамой спали в комнате, где был только один матрас, потому что саму кровать ещё не перевезли, и белый шкаф-купе. так приятно было проснуться там и видеть солнечные блики, прилетавшие с балкона, и прохладный апрельский ветер.

Недотыкомка серая
Всё вокруг меня вьётся да вертится, —
То не Лихо ль со мною очертится
Во единый погибельный круг?

Недотыкомка серая
Истомила коварной упыбкою,
Истомила присядкою зыбкою, —
Помоги мне, таинственный друг!

Недотыкомку серую
Отгони ты волшебными чарами,
Или наотмашь, что ли, ударами,
Или словом заветным каким.

Недотыкомку серую
Хоть со мной умертви ты, ехидную,
Чтоб она хоть в тоску панихидную
Не ругалась над прахом моим.

и город в таком густом тумане, что я невольно сравниваю его со своей жизнью, своей будущностью, такой же неведомой, странной, страшной; и вроде вчера всё было понятно и видно за много-много вёрст, а сегодня и руки, к тебе кем-то протянутой, не заметишь; слышатся только голоса, птичье пение, свист и рык, неведомые шорохи, шелесты, скрипы - куда идти, в какую сторону? сорвёшься, нет? поскользнёшься на льду, утонешь в луже? наткнёшься на пику, встретишь ль объятия? там рык, тут шёпот - не знаешь, где правда и где обман.

куда же уйти, чтобы крика никто не слышал?

очередные приступы ненависти к себе, которые ничем не остановить
как бы ни старалась быть лучше, всегда недостаточно и выходит наоборот
а сидеть сложа руки тоже невыносимо: ненависть сменяет презрение, потом - жалость…и снова презрение, снова ненависть
учу людей уважать друг друга и прежде всего себя, а сама… что ж, сапожник без сапог, да?

вот так

я плела паутины из слов, всё плела, плела и плела, долго ли, коротко ли - сама не знаю: вроде и месяц прошёл, а вроде и год, а, может, просто ночь была темней и длинней, чем обычно? вязала слова друг с другом, как вяжут тёплый и мягкий шарф, но при этом сплетала ловушку, творила заклятие, и звала, и алкала кого-то: чёрта ли, ангела ли, а, может, того и другого. и пришёл, прилетел, примчался - не знаю кто, не вижу в темноте, ибо давно слепа, а только слышу: кричит заунывно, плачет, как какая-то смертная птица, и ворчит, и рычит, словно дикий зверь, необузданный и свирепый. у него волчий нюх, когти острее сабли, а глаза светятся, мерцают, горят, наверное, ярче полночной луны. и страшно, и очень хочется - позвать снова, приласкать, накинуть сеть свою, поцеловать и приручить. демон ли, птица ль весенняя? журавль в небе, птица в руке или так, чернь полночная, чёрт-обманщик, оборотень, злыдень морской? а не леший ль смеётся надо мной - слышу, свистит, кричит, хохочет! слёзы льются из глаз, слёзы горячие, как огонь в человечьих домах.
звала, ведьма? получай же, ну, бери - это твоё, это родное, тебе по крови и за твою кровь! бери меня медведем и волком ночным, бери, какой есть, ты звала - пришёл. буду ласковым, буду нежным, буду целовать, сам к тебе в сеть залезу, сам свяжу себя, задушу, замучаю, буду в твоём омуте ведьмовском жить! да только возьму кровь за кровь и зуб за зуб, око за око. за любовь вечную - вечная плата! за страсть, за огонь ласк, за слова, каких ты ещё не слышала, - дамоклов меч! ну, ведьма, сплела ты себе смертный венок, подаришь ли мне, с собой в чащу возьмёшь ли?

Скучаю по деревне хотя бы по той простой причине, что можно было затопить русскую печку и сжечь там всё, что тебе больше не нужно, что тебя угнетает, при этом ещё и согреться и посмотреть через щелки печной дверцы, как красиво пылает огонь. Вот так в детстве я любила проводить вечера, особенно в Святки, когда из головы не выходила мысль, что вот оно, время гаданий, когда происходят чудеса, вылезают домовые и черти, и можно снять нательный крестик, положить гребень под подушку и ждать, что тебе кто-нибудь приснится. И неважно было, что тебе всего лет 13, никто тебя замуж не возьмёт, конечно. А потом ещё на эту печку садили петуха, потому что по нему тоже можно было гадать, а ещё он гребешок себе отморозил, и его надо было подлечить, и он там щеголял, напуганный, но всё равно величественный. А в крещенский вечер в дом приносили вёдра со льдом и снегом и оставляли до утра, и утром мама говорила, что теперь вся вода - святая, и нужно будет обязательно умыться и вообще с головы до пят ополоснуться. И хоть я это ужасно не любила и до сих пор не люблю, но само это воспоминание о полутёмной комнате, в которой ты видишь на стенах отблески огня и слушаешь, как мирно трещат поленья и лёд в ведре, оно такое тёплое, наполненное тихой, молчаливой радостью. Оно пахнет дымом, не тем едким неестественным дымом всяческих катастроф, а дымом уютного домашнего очага. И сам образ русской печи, побеленной, большой, на которую можно было залезть и там посидеть, на плите которой часто готовили разные вкусные блюда, которая была центром дома и домашней жизни в целом. Я помню, как меня заставляли садиться на стул лицом к печной стенке и касаться её ногами, и нужно было сидеть так долго-долго, пока ноги не начнёт обжигать. Так было, когда я болела. А когда очень сильно болела, то для меня вообще освобождали место наверху и заставляли лезть туда, лежать там. Но это было всего раз или два, и было это ужасно скучно. У нас в большом доме было три печи, и каждая была особенная, со своим характером, со своим внешним видом, со своими функциями - дед топил одну печь, когда хотел приготовить суп, и другую, когда было -35 на улице, а третью топили мы всегда в нашей половине дома. Честно говоря, я много чего не знала и не знаю из традиционной русской деревенской жизни, и всегда я считала себя городской, интеллигентной девочкой, потому что всё равно добрую половину росла в городе, и это было для меня поводом для гордости. Но, с другой стороны, я всегда гордилась и кичилась тем, что могу дать фору сверстникам в знании разных деревенских правил, обычаев, праздников и суеверий. А сейчас мне нечем гордиться: ни одной из трёх печек нет, и дома того, как такового, больше нет, и праздников тоже, и супов таких, как дедушка готовил, больше никто не готовит. Так что я просто тихонечко берегу эти воспоминания, но очень сильно удивляюсь, когда кто-то, например, не знает, что такое полати, или зачем нужны отдушины, или почему лучше всего дом тот, который из лиственницы, и для чего нужно снимать крестик и все украшения, когда хочешь погадать. И мне как-то до сих пор очень странно видеть и слышать, как кто-то это всё презирает. И каждый раз очень жалею, что нет печки, где можно было бы всё сжечь.

приходи ко мне унылым зимним вечером - расскажу тебе пару историй, ты мне сыграешь немного на пианино, а потом - на нервах; с этого начнётся самое интересное: каждый будет стараться перехитрить другого, и каждый будет колоть так сильно, как может. мне надоест, сяду за пианино, буду оставшийся вечер молчать. ты посмеёшься, разозлишься, взгрустнёшь, помолчишь тоже и уснёшь, усталый, измученный собственной бурей чувств. и так будет проходить вечер за вечером, пока не наступит весна: я уеду, и однажды, когда ты явишься, окно, в раме которого ты всегда гарцевал с риском оказаться внизу, в ночной мокрой траве, окажется запертым. ты расстроишься, потом посмеёшься, разозлишься, снова взгрустнёшь, вспомнишь мои истории, свои игры, наши битвы и - кто знает? - отправишься, может, в путешествие по моим следам

уйти бы в лес, спрятаться под сенью дубов, пасть на колени и обнять в мольбе вековые корни, прижаться к ним всем телом, чтобы простили, чтобы согрели, чтобы дали сил. и выйдет тогда из чащи хозяин леса, поднимет с колен, поведёт за собой, приведёт к ручью: там, смеясь, плескается в лунном свете русалочья стая, и кикиморы, прячась в кленовых ветвях, кричат совиными голосами. стукнет о сырую землю посохом грозный царь, и смолкнет всё; а самого и след простыл. спустятся вниз кикиморы, подковыляют ко мне, косолапые, снимут покровы, разотрут щёки сон-травой, наденут на голову папоротников венок. нимфы выйдут, нагие, хрупкие, из воды, поцелуют в губы и возьмут с собою в ручей, осенят холодной водой, и будет литься медленно их ласковый, нежный шёпот. я останусь с ними на всю эту долгую ночь, буду пить песни из их уст, буду губы их целовать, буду дышать ночной прохладой и молиться девственно белой луне. а с зарёй разнесётся над лесом птичий крик, пролетит чёрный ворон, растают нимфы, исчезнут кикиморы; выйдет лесной хозяин, выйдет милостив, не суров; тогда стану пред ним на колени, нагая, белая, и заплачу; стукнет в землю ещё раз и оденет меня в листву; и вырастет на берегу ручья молодая, тонкая ива

а в лесу сейчас белым-бело, намело за ночь; белки пляшут по тонким веткам, сбрасывают комья хлопковых цветов; леший засел в дупле и пригорюнился; изредка ухнет, старый седобородый филин, - эхо разносится по всему лесу. иду, пробираюсь через сугробы, тону и выплываю, а кругом - бескрайная белая простыня, слепит солнце, играет радугой на снегу, и только стволы дерев чернеющими столбами уходят ввысь. вспорхнула птица; затрещал кустарник, раздалось ворчание: видно, снег попал кикиморе за шиворот, будет бухтеть теперь, пока не уснёт снова в своей берлоге. "ау! - кричу. - выйди, Леля, приголубь!" а нет голубки, всё не отзовётся. выбежал тощий волк, встал неподалёку, смотрит, навострил уши. косимся друг на друга долго, кто кого; наконец, уходит, не тронув. продолжаю переваливаться через сугробы - зачем? дойти бы до пещеры, где жила моя прекрасная Лель. вдруг, может, просто спит. а что, если там только ручеёк бежит, алмазный, тоненький, - всё, что осталось? снова пронёсся по белой глади лешиный ух; никак, услышит меня ещё, не поленится вылезти, прискачет, замучит: "а ты кто будешь? а откуда? пошто пришёл? нешто в избе не сиделось?" завертит метель, замурует в сугробе; не увидит меня больше моя Лель. нет, надо дальше идти. добрести до пещеры. да кабы и ручеёк один, так всё равно. поплачу над ним, разбавлю солью быструю воду да пойду по лесу, стану кричать и лесных тварей будить.