море волнуется

вырви мне сердце, опустоши лёгкие - я переполнена грязью. вместо крови - зловонная жижа, на стенках дыхательных путей - толстый слой пыли, золы и копоти. гнию изнутри. лучше вообще не дышать, чем дышать вот этим всем, поэтому, я прошу тебя, вырви лёгкие. я не знаю, как их очистить, поэтому можно совсем без них. и без сердца тоже, чтоб не болело. чтоб нигде ничего не болело, да и просто - не было.

идём со мной, милый зверь, я тебя уведу за собой, в тайный в мой лес, в маленькую избушку, уснувшую под сенью тысячелетних дубов, дам тебе тёплого молока, дам сладкого мёда, вышью рубаху красную, с голубем и виноградом, и лоза его крепко-накрепко обовьёт твои руки, - чтобы ты не ушёл, и голубь сплетёт гнездо в глубине твоего сердца, - чтобы ты там хранил сердце моё; я уведу тебя за собой, в солнечные поля, в широкие степи, где небо будет бескрайним, а тишина - бесконечной; уведу в ущелья, в пещеры, к горным рекам и быстрым ручьям, напою хрустальной водой, окроплю росой, нашепчу колыбель, положу под постель сон-траву - и домой не вернёшься, позабудешь дорогу, будешь со мной

мне пришло письмо из леса: меня, оказывается, там ждут, скучают по мне. леший писал с ошибками, но и немудрено - зачем бы лесному жителю знать грамоту, такую уродливую и неестественную? а ради меня постарался, так и написал:"училъ дъва вѣка всѣ ждалъ когда вернешьсѧ не дождалъсѧ и самъ писать решилъ". да, видно, взял вместо современного словаря старославянскую азбуку, хотя неважно, ведь так старался, каждую буковку выводил, а как сложно ему было - не представляю, попробуй-ка просто так взять и с языка лесного на язык человечий всё перевести. одно только журчание трав, травы шёпот, плач ветра - и тебе всё понятно, и вот ты уже кутаешься в звучание леса, как в тёплое одеяло; лес поёт по-родному, по-уютному, и тебе легко и приятно в нём, ты его понимаешь, ты с ним сам говоришь криком иволги и пением соловья. то ли дело язык человечий - такой громоздкий, тяжёлый и неуклюжий, и что ни скажи - всё впустую, все слова злые и некрасивые и тратятся на злые и неприятные дела.
бедный мой леший, и как ты заставил себя писать! наверное, весь лес пришёл тебе на подмогу, не дал страдать в одиночку, помогали и птицы, и звери. бедный мой леший, как ты, должно быть, по мне скучал, если забыл про свою лесную гордость и крутость нрава и взялся за перо. да и пером ли ты писал, мученик, жалко было у птицы взять - от себя оторвал сук и смолой своей, кровью, выводил чужие и враждебные знаки. бедный мой леший, как же ты без меня все эти века жил, не казался ли тебе лес пустым и холодным и как будто потерянным, без хозяина, хоть и с тобой, хранителем? леший-леший, горе моё, чудо лесное, родное, мною забытое, а я-то как без тебя жила, без твоих колыбельных, без молитв твоих над росами по утрам? жила же, не думала, не вспоминала, слезами не обливалась, сердцем не билась - радовалась и рвалась всё куда-то, сама не знаю куда, а только всё дальше и дальше от родных полян и ручьёв. не в чистой воде мокрых трав ходила, а по грязным лужам унылых дорог человечьих. облаков не видела и звёзд по ночам не считала, а смотрела кошмары чужих необъятных судеб. как же так: два века не жить, а существовать, и не вспоминать тебя, и старушек-кикимор, и буян-траву, и русалок, и птицу Сирин. а ты страдал там, слёзы выплакивал, листвой горел, угасал, по лесу ходил, аукал, меня звал, терялся - сам хозяин был и сам же заблудший. леший, леший, как же хорошо, что ты мне написал: вернусь теперь, окаянная, грешная, к твоим корням, к дубовым покровам, к липовому цвету; вернусь, былая краса леса, огневица полей, ведунья рек и озёр, вернусь увядшая, намученная, простоволосая и нагая, вернусь в чащу, в лес, в дом, в своё и родное

Не пойму, кто я такая и чего мне надо. Мои внутренние идеальные моральные опоры трещат и разрушаются от постоянных столкновений с реальной жизнью, такой абсурдной, грубой и вульгарной. Я не знаю, как и из чего мне строить новый внутренний стержень, где искать новые моральные ценности. Самое главное, я даже не понимаю, нужно ли это делать вообще и не проще ли жить вообще без них - как все живут

Безделье - это когда перестал ковыряться в себе и ковыряешь других, новоиспечённый диванный критик. Короче, это я.

Что мне делать, ласковый мой май? Где ты? Кажется, умчался так далеко, что уж не вернёшься. Мне не услышать журчащего пения твоих первенцев-соловьёв и трескучего грома сизых туч. Скучаю по тебе, май. Был ты, и сердце теплело, душа цвела. Рождались добрые помыслы, звучали нежные слова и слетали с губ стремительно, как ласточки; было легко внутри - так, как будто плывёшь в лодке по тихой заводи и слушаешь камышовый шёпот. Все заботы таяли, как таял последний снег; все слёзы превращались в хрустальные ручьи, и дети пускали по ним кораблики. Что теперь? Последние дни лета. Лето было жестоким и жгло, сжигало дотла всё вокруг. Душило меня, давило знойным безветрием, и, честно, этот запах гниющего мегаполиса до сих пор мне мерещится по ночам. Осень вступает в свои права, но она будет не лучше. Деревья надевают первые золотые шляпы, и ветер по ночам кутает меня в холодное покрывало. Скоро будут дожди; смешаются с грязью дорог померкнувшие лица, и люди будут злы и растерянны, как растеряна бывает звенящая мелочь по карманам курток и пиджаков. Май, ты ничего этого никогда не видел и не знал. А между тем ты мне нужен, как никогда, со своими слепящими зарницами и ясными зорями, с тихим шелестом первой зелёной листвы, с буйством позднеапрельских красок, с ароматом первых диких цветов, с звонкими криками прилетевших галок…Невозможно до конца рассказать, сколько всего ты приносил с собой в маленьких бледных ладонях и скольких щедро одаривал своей теплотой. Ты стольких спасал - от бед, от невзгод, от последнего шага. Сколько же ждут тебя снова? Возвращайся, пожалуйста, мой милый май. Я буду ждать тебя и в осеннюю стужу, и на январское утро, когда на стёклах станцует польку морозный узор. Надежда и вера не умирают. Кто, как не ты, мог бы это с лёгкостью доказать

вернуть бы сейчас советскую традицию отправлять выпускников вуза на работу по распределению. мне кажется, я не одна такая, кому это пригодилось бы

живу по принципу испанского mañana

не просто «завтра», а бесконечное «завтра», «скоро», «когда-нибудь», «в другой раз»

лопатки болят. вот если бы крылья прорезались

Приснилось, что я покупаю билет на поезд в Германию, то ли в Берлин, то ли в Дрезден. Проснулась с чётким ощущением, что немного опаздываю на посадку.

Ах, мечта: с

где бы ты ни был, иди к живой воде: к лесным ручьям, бурным рекам, стеклянным озёрам, к тихим и диким морям, к бескрайним сапфировым океанам. беги к ней, когда тебе плохо и одиноко, иди не спеша, когда радостно и тепло, ищи её, когда всё потеряешь. иди к воде - там жизнь и смерть; там буду я, когда меня оставит жажда странствий, когда я напьюсь воли вдоволь и захочу вернуться домой. ты найдёшь меня на берегу, маленькое искривлённое деревце с листьями цвета весенних бурь, благоухающее в солнечное безветрие ароматом майских гроз; беззаботное и расходующее свою последнюю девятую жизнь

раньше мне нравились рассветы, теперь ненавижу просыпаться по утрам и видеть солнце или густые белые облака. хочется повернуть время вспять. больше всего на свете я люблю темноту и воду. они обе - самые надёжные убежища в мире. вторая утроба. материнское лоно природы. вода исцеляет и успокаивает. мне нравится смотреть сквозь толщу солёной воды на солнечный свет. мне нравится темнота: она так же обволакивает, так же впускает в сознание успокаивающую тишину. ты лежишь в темноте, ночью, свернувшись калачиком под одеялом, и с детской радостью осознаёшь, что в ближайшие часы никто тебя не потревожит. это время твоё. твой мир, твой безбрежный океан расплывчатых мыслей и едва уловимых образов.

весь этот мир, который в моей голове, расплывчатый, оскольчатый, надо выбросить на бумагу, выразить всё, описать до мельчайших деталей, чтобы он сформировался до конца, стал законченным и гармоничным, по-настоящему идеальным. и тогда, может, будет проще жить, зная, что надо его найти и попасть туда?

…был лес, и в нём росли кривые деревья, и стыла густая серая хмарь над землёй; солнце едва пробивалось сквозь промозглый туман, освещая голые тёмные ветви. шёл пар изо рта, и было почти тихо, только шуршала и чавкала под ногами опавшая листва.

брела медленно по размытой дождями тропинке; нехотя тащились следом уставшие, злые мысли. домой не хотелось. ничего не хотелось, даже куда-то идти. представляла, как упаду спиной в траву, утонувшую в застоявшихся мутных лужах, и погружусь в болото, где другой мир.

там сухо и тепло, и трава окутывает шелковым покрывалом. медленно погружаешься в глубину; сверху всё ещё льется рассеянный, тусклый свет.

слышны голоса, много голосов; переплетаются в одну чарующую песню, просят ответить, зовут. неясные тени мелькают вдали, подплывают ближе. касания нежных, почти невесомых рук: пальцы скользят по щекам, задевают шею, хватают за плечи, сильнее тянут вниз.

глубина бесконечна; свет всё дальше. веки дрожат и смыкаются, с губ слетает усталый вздох.

клонит в сон.

отдаёшься во власть неизвестного.

засыпаешь.

здравствуй, девочка-Атлантида.

ты никогда не прочтёшь моих писем. ты даже не знаешь, что я тебя так называю, - у тебя два других, совершенно не морских имени, и в жизни ты, может быть, совсем не затонувшая волшебная страна, а великая держава, скромная, но сильная. ты ведь и меня никогда настоящую не знала, знала лишь нелепые облики котов, китов, дерев, рек, мостов и прочих созданий моего умирающего воображения. и уже так много воды утекло с тех пор, как мы обмолвились приветственными фразами в последний раз, - если считать в днях, то их будет бесконечное множество, мы даже столько слов не говорили друг другу, сколько их, этих дней, прошло и растворилось в бесконечном потоке жизни.

однако каким-то неведомым, почти случайным образом ты стала адресатом моих писем в дни уныния и растерянности. но я и в письмах почти ничего тебе о себе не рассказываю, ибо я пишу о тебе, о солёной капле радости, о маленькой богине, собирающей слёзы морских детей. ты мне никогда не ответишь, не улыбнёшься, смущённая пылкостью восхищённых речей. я похожа на рыцаря, совершающего подвиги во имя прекрасной дамы, которая, может быть, никогда не знала имя её славителя.

но я пишу тебе письма - очень редко, раз или два в году, и мне кажется, что они почти так же прекрасны, как ты, потому что они о тебе. помнишь, юная Атлантида, как ты находила в руинах сгнивающие полотна, и они превращались в твоих руках в великолепные картины? эти картины сегодня вновь оживают в моей памяти, и я хотела бы, чтобы ты их тоже вспомнила сегодня.

юная Атлантида, найди сегодня свою золотую ладанку, где собраны мои и чужие слёзы, и пересчитай их все. я хотела бы убедиться, что мои там ещё не все.

юная Атлантида, приподними сегодня крышку старого фортепьяно, что забыт тобою на чердаке, и пройдись нежной рукой по клавишам. я хотела бы вновь услышать музыку, которую ты играла мне в холодные апрельские вечера.

юная Атлантида, подумай сегодня немножечко обо мне. я хотела бы знать, что ты всё ещё помнишь моих котов и китов, мои реки и океаны, пустые замки, маковые поля, снежные убежища и тот маленький сумасшедший Копенгаген лично для нас.

моя морская и заморская Атлантида, знай: скоро я вновь принесу тебе что-то, что ты сможешь сохранить в своей крохотной колдовской ладанке,

и это будут не слёзы