море волнуется

(снова старое)

там где-то, где осени никогда не бывает, а весна приходит чаще, чем лето; где-то, где у зимы не хватает пары минут, чтобы успеть вовремя и не растаять; где-то, где тюльпаны в садах почти не цветут, но где в душах людей цветут розы; где-то, где небо ярче и выше, чем там, где его держит Атлант, - где-то там, у неизвестного безымянного моря бродит по берегу одинокий мальчишка.

он тощ и бледен, на лице - веснушки, на голове - бардак; на узкие плечи накинута старая куртка, на тонких запястьях звенят браслеты, босые ноги мягко ступают по вздыхающему песку; через одно плечо перекинут синий, как море, рюкзак, и издалека кажется почему-то, что у мальчика не рюкзак за спиной, а журавлиные крылья.

мальчик бродит из стороны в сторону, щурится на закат, вздыхает, запрокидывает голову - смотрит в алеющее небо - будто спрашивает о чём, вдруг разбегается - и падает, словно подстреленный, - на горячий песок, замирает в растерянной позе, и сидит так - долго-долго, смотря в никуда.

наконец, с трудом поднимается - ноги заплетаются, словно бескостные водоросли, и заходит в воду. волны ласково шепчут о чём-то, обнимают за ноги, тянут к себе.

мальчик снимает с плеча рюкзак, расстёгивает и замирает снова на пару секунд: равнодушный взгляд бежит по волнам до сияющего горизонта - там далеко ещё, наверное, яркий, безмятежно счастливый день, и ничего пока не случилось.
мальчик лезет рукой в рюкзак и достаёт бумажный комок - белый журавлик, нескладный какой-то, потрёпанный. мальчик держит журавлика на раскрытой ладони, осторожно опускает на воду - волны нежно принимают подарок, продолжают шептать, мурлычут своему новому гостю. мальчик снова опускает руку в рюкзак - вновь журавлик, такой же белый, такой же неловко сделанный; вновь волны принимают его в свою обитель.
мальчик снова и снова достаёт журавлей, опускает их на воду, провожает глазами. вокруг него - белоснежная, неисчислимая уже стая.

у мальчика на ресницах начинают подрагивать слёзы, мальчик корчится, задыхается - и, не сдержавшись, переворачивает внезапно рюкзак, трясёт, трясёт, смотрит, как высыпаются из него бумажные ангелы, и рыдает, заливаясь слезами, ловя воздух ртом.

волны шепчут, шепчут, и их шёпот становится громче - они говорят уже, кричат почти, плещутся в беспорядке, и бумажные журавли скрываются под их покрывалом. один сначала, потом другой, третий, четвёртый, десятый - не умея летать, тонут в море из мальчишеских слёз.

мальчик тихо смотрит, как плывёт по воде последний журавлик - аккуратный, красивый, с позолотой из предзакатных лучей.
мальчик ждёт и с жадностью наблюдает, как волна накрывает бескрылую птицу.

мальчик думает:
им, наверное, там будет легче.
как маме.

грустно немного, что он не успел подарить ей журавликов.

мысли просятся на бумагу, в буквы; открываешь тетрадь, пишешь число - и дальше не знаешь, что делать. что мешает? а мысли кричат, беснуются, рвутся наружу. какими словами их вытащить? голова кругом. минута, вторая, десятая - и ни одной фразы, что была бы не перечёркнута. сдаёшься и уходишь; мысли продолжают кричать, глушат, мешают в серости будней. снова и снова снова и снова. голова полнится - не пустеет - готовится взорваться. тетрадь остаётся пустой

прошу тебя, мой нежный, солнечный, бесконечно далёкий в своих океанах кит, - береги воспоминания: кутай их в весенний туман, угощай сладкими ягодами и травяным чаем, читай сказки на ночь и стишки на утро, одевай в вязанные тобой вещи и целуй на прощанье в волосы, целуй каждый день, не по разу, а по несколько тысяч сотен; целуй, обнимай осторожно - и помни: когда они вырастут и уйдут, ты не перестанешь быть счастливым, зная, что они там, далеко-далеко, тоже о тебе будут помнить и вспоминать

(ой, нашла старую писанину)

я пока не умею летать - и мне страшно учиться, с такой-то огромной высоты.
а взрослые вокруг не терпят, поторапливают: мол, пора бы уже, и детский пух исчез, и крылья сильные, гибкие - вон ты какая красивая выросла! да как они только могут так говорить - про крылья, про красоту - сами страшные, жуткие, глаза злые, смотрят так, словно эти крылья у меня вырвать хотят, забрать.

птенчики рядом со мной - те их слушают, слушают, повторяют за ними: раз, два - взмах, раз, два - взмах… полетели! и тут же падают, прямо в лужу. бедная лужа, как же она их терпит, они-то вон какие тяжёлые.
по-моему, неправильно их взрослые птицы учат: хотят, чтобы птенчики сразу в небо - высоко-высоко - и навсегда…а у самих-то лететь высоко не получается.
неужто они меня так же будут учить?

птенчики на меня смотрят и смеются: какая же ты глупая, что с нами не учишься! вот не научишься - придётся тебе только ползать. а сами все грязные - и летать до сих пор не научились…а если научатся, то тоже будут низко летать - по-моему, на них уже слишком много грязи налипло. небо грязнуль не любит.

если честно, то я за всю свою маленькую жизнь вообще видела только нескольких взрослых, которые умеют парить высоко. это - мама и ещё несколько чужих…

вот мама, кстати, меня совсем не торопит. мама мне говорит: наблюдай, смотри на чужие ошибки - и никогда их не повторяй. и не торопись - торопливым не понять искусства полёта. и никогда, говорит, не стремись начать с большой высоты - обязательно упадёшь. ты начинай с маленького холма, разлетись как следует, а затем поднимайся повыше. когда долетишь до верхушек деревьев, полетай ещё немного, сядь на ветку, посмотри, полюбуйся красотой.
земля, говорит мама, такая красивая.
кто любит землю, того любит небо.

вот так напишешь пару строк, и сразу легче; ураган постепенно сменяется лёгким волнением на море, хотя тучи и не уходят. небо всё ещё дрожит и всхлипывает, по спине пробегают мурашки, на мокрое тело налипает сдуваемый ветром песок. этот ветер самый относит всё дальше от берега, хотя что-то внутри, наоборот, тянет ближе к воде, в спасительную синюю глубину. вот так тех, кто стоит на краю крыши, страшно тянет вниз. песчаные барханы нежным золотом обвивают горизонт. здесь нет ив, и никогда их не было; только бледная трава и сухой колючий кустарник. здесь, наверное, и слов никто не писал. слова не в тетрадях, слова на песке и в сердце. их скоро смоет; смоет следы босых ног и забытую шляпку. что останется? наверное, ничего, ведь ни ветер, ни волны не будут помнить, что кто-то здесь был. может, только унылая толстая чайка изредка прокричит об этом на всё побережье, но кто послушает чаек? их не любят, они противны. а ей противны все, кто когда-либо сюда приходил.

дура дурой, ну что ты творишь, с какой стати привязываться к человеку, который просто проявил к тебе каплю внимания, а? веди себя нормально. это же просто. но нет, тебе лучше сбежать отовсюду, чтобы тебя не видели, и горевать, плакать в каком-нибудь гнилом углу. спасибо, что хоть алкоголь не употребляешь. что? ты стала бы счастливее от своей влюблённости? нет, конечно. нет. нет. нет. так живи уже со своими котами и тараканами в голове и не переживай.

ну вот ездят же как-то эти дуры крашеные за рулём, почему у меня-то не получается

помолчим немного! пусть каждый задумается о чём-то своём, сокровенном. пусть останется у каждого на душе невысказанная тайна, пусть станет не причиной для недомолвок и ссор, а связующей крепкой нитью. своя душа - вот убежище, где можно спрятаться, скрыться на время; своя, не чужая - от чужой зависеть никто б всё равно не смог, да и глупо. и главным табу пусть станет не лезть друг к другу в душу и не искать там золотого дна: то золото, что на дне, пусть останется до смерти скрытым; то золото, что на дне, - это ты сам. и тебе нельзя в другом до конца растворяться, иначе себя потеряешь. поэтому - тайна, табу, печать.

поразительно, как страшно может человек ненавидеть себя в минуты отчаяния, отгородившись от всего мира, и как на следующий день он может принять в себя весь мир и себя в мире

я бы тебя увела за собой в лес, спрятала среди дубовых корней, под густой листвой, в высокой траве; и никто бы не знал, не подозревал, где искать, где звать, - только я одна! а коли б и догадался кто, и пришёл бы в лес, и стал бы искать тебя, я бы наколдовала туман гуще молока, созвала вороньё, созвала кикимор, леших, водяных, и давай кричать, и каркать, и пугать, чтобы ушёл, ушёл, убежал без оглядки! а ты бы спал в это время крепко-крепко, пока филин в дупле сторожил твои сладкие сны, пока плющ вился в волосах твоих, расцветал папоротник у ног твоих. и мне ничего не стоило бы прождать хоть сто лет, пока ты проснёшься, лишь бы было тебе светло и покойно, как в колыбели. и вертелся бы вдалеке остальной мир: падали самолёты, взрывались города, рушились империи - а ты бы спал, и медленно, капля за каплей исчезала б твоя усталость, забывались обиды и горечи, затухала бы ярость в сердце, и расцветало то светлое, мирное, вечное, что было в начале начал, что было, когда ты был ребёнком, и когда ты впервые увидел море, и когда посадил дерево, и…расцвело б, чтоб потом никогда не увянуть

говоря о будущем:
о хорошем - обязательно с предлогом "если";
о плохом - с предлогом "когда".
это уже на уровне подсознания.

внутри всё молчит, словно замерло в ожидании; хотя, может, там давно уже нет ничего живого, одна мертвечина и гниль. в любом случае, я сейчас ничего не чувствую, это плохо или хорошо? будто ржаное поле тонет в зловещей тиши над чёрными тучами, и ни единого дуновения ветерка не слышно перед грозой; ни подсказки, ни знака, ни собственного чутья. а сейчас так нужно!.. вот ты; вот я. я хочу знать, что дальше; если исчезнешь - как быстро? если ударишь - как больно? или я просто снова очнусь со слезами и долго ещё буду помнить свой обманчивый сон? страшно хочется до дна выпить будущее, страшно, страшно.

ты прости, пожалуйста, что я так горька и зла - видит бог, я хотела бы быть податливее и мягче. может, я даже хотела бы быть глупее или умнее настолько, чтобы уметь казаться маленькой, слабой и несмышлёной; чтобы тебе хотелось меня защитить и спрятать, чтобы хотелось просто любить.

самое прекрасное и неисправимо страшное, что с нами случается, - наше рождение

Нам один преподаватель как-то сказал, что практически обо всём, о чём мы думали и думаем, думали и думают ещё миллионы людей, живших до нас и живущих с нами сейчас. Что 99 из 100 твоих мыслей приходили еще как минимум нескольким людям, каждый из которых жил в разные эпохи: в античности, в Средневековье, в Ренессанс… Что нет гарантии, что изобретения, которые кому-то кажутся в новинку, не были изобретены в чьей-то ещё голове полвека, век, два века назад. Поэтому вопрос остаётся только в нашей осведомлённости: достаточно ли мы видели, слышали, читали, пробовали, чувствовали, чтобы понимать, что это кто-то уже придумал и этот кто-то был похож на нас, думал так же, как мы, чувствовал с нами одинаково. Когда находишь похожее на своё где-то в книгах, фильмах, то улыбаешься: вот кто-то ещё. И ещё. Ещё один. Иногда думаешь: он жил в 5 веке, а мыслил со мной одинаково! И он тоже, наверное, не был первым. Это забавно. Ещё забавнее видеть, когда кто-то заявляет, что он это первый придумал или что он нашёл у кого-то что-то новое. Так с массовой культурой: она берёт почти всё у элитарной и упрощает, переиначивает, иногда даже выворачивает наизнанку. Иногда талантливо, иногда чертовски скверно. А иногда так делает элитарная культура, откопав нечто оригинальное у массмедиа. Очень сложно найти грань. Между чужим и своим