Быдло-бестселлер

"До первого крика петуха, ты трижды отречешься от меня."

Знаешь, мне тебя не хватает. Боюсь, если я перестану читать, я впаду в бессрочный запой. Знаешь, они умеют только лгать. Как и я, вру им в лицо, размахивая руками и надменно улыбаясь. А ведь совсем не тянет в обществе таких же моральных уродов, как и я. Знаешь, я тону в сугробах равнодушия, нося на душе арктический холод и держа комок снега про запас. Тем, кому покажется, что со мной тепло. Знаешь, самое отвратительное то, что я никак не решусь сказать «хватит» отпустить все, что делает больно. Впрочем, что я знаю о столь сильно чувстве, когда с утра, едва вытащив голову из убежища, начинаю жить автоматически, переключая себя на нужные чувства, словно телевизор на необходимые каналы. Я помню, обещал не тревожить твой покой столь бессмысленной болтовней, но вся суть сводится к тому, что с твоим растворением, моя жизнь пошла под откос, не считая нужным предупредить меня. Знаешь, никто ничего не видит. Все старательно закрывают рот, когда проскальзывает некий отголосок тебя. Берегут мое психическое состояние, ведь я последний. Жалею, что люди настолько глубоко укоренились в своей правоте, что убеждают их только синяки под глазами, но никак не сами глаза. Неужели они не видят, что я умер там, с тобой. Эй, черт Вас дери, я мертв. Но отчего-то технически еще не разлагаюсь, хотя от меня внутри и камня на камне не осталось. Забирай все и уходи, слышишь? Мы обязательно встретимся, но не сейчас, не в этой жизни. Но я тебя найду. Обещаю.

Хочешь, посчитаем мои шрамы, а заодно захватим и твои? Почему не хватает пальцев? Ах, их больше. Ну что ж, будем запоминать и сбиваясь на сотой, начинать все сначала. Наивно полагать, что места, приносившие столько боли, вдруг утратят это свойство, лишив болевых разрядов в самое сердце. Если хочешь плакать – плачь, но старайся не попадать горечью на новые раны, чтобы не было еще больнее, чем есть сейчас. Говоришь, что не любишь, а сама изо всех сил стараешься запечатлеть чужие черты, вобрать в память и больно падать, когда предают. Мы предатели, если сказать прямо и не ссылаясь на известных философов, признать, подняв глаза и смело выкурив последнюю сигарету. Хочешь, я улыбнусь, по-настоящему, не играя? В последний раз. Самый последний раз. И для этого мне даже не нужно сбивать костяшки, вызывая в себе «эмоции». Я сделаю все что угодно, только склей чертову душу, потому что кусочки болят по всему организму, и я бы предпочел сузить спектр боли до минимума. Я знаю, у тебя почти не осталось клея, но ты искренне хочешь помочь нравственному наркоману, не осознавая того, что «завтра» не наступит никогда.

Эпиграф М.

Как и я.

Мы не покидаем больниц. Ночуем в холодных палатах и выдыхаем дым в приоткрытую форточку. Нет правды, нет прошлого, и будущее рисуется запахом кофе и лимона. Не самая лучшая смесь, которое чувствовало мое обоняние. Вокруг нет людей, нет источников шума и можно слышать, как в капельнице отмеривается жизнь. По капле, чуть-чуть. Горе опутывает и за пределами стен. Хочется ухватиться за горло, но руки безвольно опускаются по швам, не в силах достать пачку сигарет. Мрачно шутит, что таким методом можно бросить курить. Надеваешь лишь черное, чтобы прикрыть страшную гематому на груди. Сквозь другие цвета боль просвечивается. Сухие слезы и горячие ладони на щеках. Жаль, не мои. Откуда берутся силы на буквы и размывы на страницах? Кому выплеснуть горе, скопившееся в некогда живом человеке? Теперь я понимаю, почему люди говорят с собой. Они боятся сойти с ума, но не найдется собеседника, который был бы готов выслушать, а главное понять. Иногда эта глыба шевелится и с нее кусками валится отчаяние и раздаются сдавленные хрипы боли. Глыба больше не просит помощи ни у людей, ни у богов, в которых когда-то так свято верила. Отчего в памяти всплывает «проклятый» и то, что когда сделало очень больно. Так давно, что отдается эхом в голове, как легенда или придание. В руках ломаются ручки, от волнения. Пишешь для себя, в стол и хранишь молчание, когда говорят «везунчик». И воешь по ночам от нежелания жить. Ну вот, написал это «вслух», а то все блуждал вокруг да около. Я разуверился в вашем боге окончательно. Ему плевать на мольбы.

Безвыходность тоски вдвойне

С пустыней моря схожа.

Мерный, синий огонь, который если и обжигает, то холодом. Опаляет пальцы, когда те касаются груди. Как только губы переступают тот порог, когда вновь появляется возможность прикасаться к ним без желания морщиться. Иногда возникает желание разорвать грудную клетку и увидеть, а есть ли там сердце. Но мерное биение подсказывает, что всё же оно там есть, несмотря на подозрения. Пишется изредка, но часто срывается, будто невидимая рука сдавливает вдохновению горло и запрещает говорить. Она молчит, но лишь некоторое время. Чувство самосохранения у нее развито низко, так же, как и у меня. И после получаса молчания, она вдруг забывает о чьей-то страшной руке и вновь начинает нашептывать. Я представляю ее феей Динь – Динь, которая назойливо сидит на плече и болтает ножками, не желая угомониться и понять, что слишком тяжело описывать равнодушие. Словно тебя просят описать предмет, которого просто не существует. Ты стараешься, ищешь слова, нащупываешь метафоры на дне соленого (от горя и чужих слез) озера, стараясь улыбнуться, когда ступня натыкается именно на тот идеальный камень, который так нужен. Ныряешь, впуская в легкие как можно больше воздуха, и разочарованно откидываешь метафору-обманку, которая стала идеальной лишь на короткий миг, но такой волнующей. Я сижу на остановке, а вокруг движется поток машин, среди которых одна моя, несущаяся навстречу обрыву, но я не знаю, какой это автомобиль. Он может быть тем «BMW» грязно-серебристого цвета или «Audi», которая так стремительно проносится мимо. А может, я не вижу своей машины, потому что шагнул бы под нее, абсолютно не задумываясь? Но ты сидишь на чертовой остановке, растерянный, пытающийся объяснить, какой болезненный процесс происходит внутри, отнимая всякое желание жить. И вытирая лицо кровавыми руками, не ощущаешь ничего, кроме сметающего желания закончить все. Сказать «стоп» и отойти вглубь сцены, скинув образ. Я писал это две с половиной недели. Строчные мысли, которые-то стирались, то вновь появлялись, отображая лишь поверхностную действительность. Слишком рано, быть может?

Эти ухищрения. Сделай все, но выведи соперника из игры. Самый подлый прием: влюби его в себя, затем сверни шею. Гуманность, мать его.

Все должно быть по честному. По крайне мере нечестная игра. Если нарушаешь правила, ты должен идти до самого конца, перестав считать трупы под ногами. О них ты подумаешь после, когда холодный и бесстрастный голос объявит конец игры, и ты взойдешь на пьедестал, на миг, возгордившись этим. А затем, твои лавры потускнеют, когда ты опустишь взгляд и увидишь лица, посмертно искаженные болью. Глаза, навечно заставшие с металлическим отблеском ненависти на самом их дне. Оливковая ветвь выпадет из рук и рассыплется прахом у твоих ног, и развеется горячим от тоски ветром. Что значит для тебя победа? Как далеко ты готов зайти в своем стремлении быть всегда первым? Скольким и сколькими ты готов пожертвовать ради цели, которую ты избрал самой важной? Но когда черная пелена падет с глаз, ты осознаешь, что вся твоя великая цель лишь прикрытие, иллюзия, ширма для низкой потехи твоего эгоизма, который растекается по твоему телу, жжет твои органы и сжигает душу. Твое больное тщеславие будто человек с лезвием у горла и нужен глоток воздуха, того самого, которого лишены многие. Но тебе этого мало, ты рушишь людей своей волей, смотришь с интересом на их попытки встать с колен и даже участливо улыбаешься, но снова своими словами переламываешь их надвое, лишая последней возможности подняться. Зачем тебе это? Зачем победы, среди которых нет ни единого поражения? Зачем люди, среди которых нет ни единого равного? К чему властвовать над теми, кто слишком слаб или труслив, чтобы оказать сопротивление? Ты не игрок, если играешь, лишь с теми, с кем итог предрешен изначально. Ты так глупо тратишь на войны за трон, который итак является твоим по праву рождения. Ты создаешь свои правила и сам их нарушаешь. Зачем?

Нарицательное имя «Алиса» и Чеширский кот за спиной: тоже фальшивый. Альянсы распадаются из-за грязи, что просочилась сквозь тесно прижатые тела. Почему должно быть по-другому? Может, все и должно быть так: люди в отчаянии от перенесенной премьеры, но все же, им интересно, у кого первым из рук выпадет меч. А я трачу свой псевдо талант на описание боли, слоняясь от громкого слова к низкому слову. И совсем нет желания поднимать меч на того, кто казалось, сдастся без боя, кинув клинок на мраморный пол. Я знаю, что давно сделать следовало: постричься коротко, свести татуировки не лезть в душу к тем, кто впоследствии надрываясь, кричал «не могу». Не стоило лезть туда, отчего в последствии очень больно. К тем, кто не нужен, к тем, кто все же стал или был дорог. Играть те роли, за которые дают Оскар. Оскар в виде бессонных ночей и невозможности напиться до беспамятства. Лезть туда, где чужие прикосновения заставляют передергиваться от внутренней брезгливости и нехватки слов, да целых эпитетов, чтобы выразить, как все это опостылело. Хотел закурить, но вспомнил, что у нас все отлично и переломил сигарету надвое, тяжело вздохнув. И, знаешь, пожалуй, достаточно этого, слишком большая исповедь на 96 страницах.

Я никогда не скрывал того, что ношу маски. А они лезли под них, чтобы потом гордо говорить своим слушателям, что они смогли. Душа хранилась в темнице, а потом и вовсе перестала быть нужной. Человек звучит больно. Играя в человеческие эмоции, не следует забывать, что это словно бубонная чума - передается воздушно-капельным путем. И заразившись, у тебя лишь один путь: в могилу. Нет, есть вероятность, что твое лицо научится подражать тому, что видит вокруг, на других людях (актерах, да). А душа продолжает жить под масками. Такая, какая она есть, она никому не нужна. Ну, признайтесь, к чему Вам чужие метания, когда своя так и норовит уколоть побольней в самую сущность. Иногда, правда, мы милостиво принимаем в дар исповедь, только для того, чтобы забыть про свою, камнем лежащую на сердце. Конечно, если Ваше сердце давно не стало, лишь органом для перекачки крови. А когда кто-то касается Вашей маски холодными, тонкими пальцами, угрожая сорвать ее с Вашего прогнившего ото лжи и лицемерия лица. Вам страшно, поделом. Едва ли найдется хоть один доброволец, согласившийся снять свои «лица» добровольно. Я слышу свои мысли, слышу, что вот она черта, за которую не пускают в маске. Но и с таким лицом я едва ли ступлю туда. Я нашел лишнее слово в нашем смысловом ряду. И я хочу исключить его из своего лексикона. Навсегда.

Однажды ты просто не можешь заснуть. Мечешься на смятых простынях, считаешь баранов, но все без толку. Сон ушел от тебя, даже не оставив предупредительной записки с извинениями и объяснениями своих поступков. Впрочем, ты и без того догадываешься, почему он тебя оставил. И дело не в литрах кофе, которое уже давно перестало выполнять свою первозданную функцию. Прежде ты мог спокойно заснуть и при большем количестве кофеина в крови. Иногда, возникает мысль, что вместо крови внутри давно течет кофейный сгусток. А потом, когда все твои теории разрушены твердыми фактами, приходит мысль, ровно противоположная тем, которые были в твоей голове секундой ранее. А вдруг, все дело в том, что ты просто устал? Устал настолько, что не можешь уснуть, не можешь выключить свой мозг, потому что? Устал от того, что каждый день так похож на предыдущий, что невольно путаешься в числах, месяцах, иногда даже год забывается. Я дам тебе ответ, если ты по-прежнему хочешь его знать. Не в людях дело. Они не блекли и не становились хуже. Они остаются все такими же жизнерадостными, полные улыбок и счастья. Они живут, ошибаются, поднимаются и смеются над собой, когда не в силах что-либо изменить. Ты хочешь так же, но все те силы, что когда-то были у тебя, брошены на иллюзорную борьбу с самим собой. Ты ждешь победного гонга, но ты еще не знаешь, что чья бы сторона не победила, ты останешься в выигрыше. Но ты еще не знаешь, ты ищешь силы на последний бой, не решаясь просить, ведь это давно не в твоих правилах. Гордость надменно щурит глаза и не опускается на одно колено, ведь ей проще лишиться головы, чем признать свое поражение. Как и тебе. Твое место, твое «я», которое ты так усердно размазываешь по гранитному полу отчаяния, все твои силы, что когда-то делали тебя непобедимым – все это может вновь стать твоим, как только ты сумеешь найти в себе хоть горсть самопонимания. Ты упрям, твоя гордыня не знает границ, а человек, которого ты мог о чем-то попросить, давно мертв, и уже не в состоянии помочь тебе. Но ты пересматриваешь одну и ту же пленку, ищешь одну и ту же улыбку, тешишь себя надеждой, что она вновь тебя обманула и сможет помочь. Но я знаю, что никто, кроме тебя не поможет тебе встать, ведь ты сам заигрался до того, что сон стал мучением, а человеческий голос самым отвратительным звуком. Даже твой. Я каждый день вижу тебя в зеркале, но каждый раз не узнаю. Что с тобой стало? Что стало с нами? Я не могу тебе помочь, но если ты будешь продолжать убивать себя, у тебя действительно не останется другого выхода. Того самого.

Знаешь, у меня нет букв на то, чтобы описать состояние внутри. Мудрецы бы покачали головой и назвали это нелепым взрослением, а я не знаю, могу ли претендовать на это. Я замечаю что меняюсь, но как-то шиворот навыворот, будто мое взросление проходит задом наперед. Сначала я делаю глупость, а потом героически сражаюсь с последствиями, хотя их можно было избежать, обойдясь лишь малыми потерями. Неужели, так ведут себя все взрослые? Напарываются на больные косяки, вместо того, чтобы обойти их и пойти по пути протоптанному. Но, вероятно, в этих взрослых слишком развито чувство Колумба и они хотят открыть свой путь, но набив достаточное количество синяков, отступают и идут по тому, который был открыт задолго до них. Плохие из них первооткрыватели. Но я чувствую, что становлюсь одним из них, накручивая себя, стараясь найти новый путь и утыкаясь лбом в кирпичную стену, мудро рассуждаю, что оно того не стоило. Но уже поздно. За спиной горы обиженных и убиенных, а ты стоишь лицом к стене, истратив последние силы на самосознание и трезвую оценку происходящего. И сил пробивать новый путь уже нет, ты вынужден идти по тому, который знают все. И уныло осознавать, что Колумб из тебя никудышный. Знаю, ты бы посмеялась над моими детскими метаниями, но даже ты никогда бы не смогла противоречить старому, как мир закону: всем нам когда-нибудь придется повзрослеть.

Иногда, я как и все бываю скотиной. Бездушной, лишенной всего человеческого скотиной. Именно такие минуты позволяют мне расставлять все точки, рука не дрожит и не старается вывести запятую, а твердо и уверенно расставляет точки. Именно в такие минуты я осознаю, что люди – временное явление в нашей жизни. Пусть не все, но большая их часть утонет в Стиксе наших воспоминаний, погрязнет под илом и лишь много спустя, мы будто ненароком вспомним и тут же забудем эпизод с участием этой части. В такие моменты я делаю то, чего не сделал бы никогда – прощаюсь. Прощаюсь с тем, кто стал ненужной декорацией в моем спектакле, чья роль в моей жизни не имеет смысла и да, в такие моменты я слышу мало лестного. Впрочем, после того, как было сказано слово «прощай» этот человек просто перестает существовать. Все воспоминания с ним стираются. На смену старому всегда приходит новое, вероятно это оправдание жалкое, но я лишь делаю то, что рано или поздно все равно случится. Не по моей инициативе, так по инициативе человека, с которым, я, вероятно, буду мучиться из простой вежливости, нежели из чувства привязанности. На самом деле, я рад, что имею слабость лишь в одной женщине, не считая нужным держать вокруг себя тех, кого можно было бы назвать друзьями. Я не боюсь предательств, ведь от этого хуже не тому, кого предали, а тому, кто предал. Нет, я просто не способен любить или быть привязанным к кому-то еще, кроме одного человека, в котором я могу быть уверен больше, чем в себе. Холодный расчет? Анатомическая особенность моего «шкафа»? Не знаю, да если честно, мне малоинтересно. Я просто знаю одно: сколько бы людей не было в моей жизни, большего, чем равнодушие, им ждать от меня не приходится. Каждый сам решает, со скольки человек начинается толпа.

У каждого в жизни был, есть или будет такой человек, который переживает больше, чем Вы сами. Его нельзя назвать приятелем, но и близким человеком его тоже назвать нельзя. Он просто есть, без ярлыка или каких-то моральных норм. Он не удовлетворится простым «все в порядке, друг (-подруга), если видит или слышит, что на самом деле это наглая ложь. Вероятно, именно из-за такого стремления помочь ближнему, эти люди зачастую одиноки, ведь единицы готовы открывать свои души, не правда ли? В остальном же мы чураемся таких людей, прячемся в своем шкафу и накрываемся ярким тряпьем, чтобы никто не обратил внимания на то, что под ним. Но эти люди видят глубже, чем мы можем спрятать, вся наша подноготная пред их глазами и словом «нормально» мы уже не отделаемся. Мы боимся таких людей, избегаем и обходим стороной, даже если нам не хотят ничего плохого, а наоборот – хотят помочь, но мы зачастую принимаем это за акт вторжения на нашу личную и территорию, и по сути, мы правы. Но все же, рано или поздно, но на горизонте появляется человек, для которого все наши ухищрения окажутся стеной из детского конструктора, через который он переступит и широко улыбнется, мол, как это по-детски, прятаться. Мне никогда не нравились эти люди. Они казались мне с тем самым изъяном, на который нельзя накинуть простынь и благополучно забыть. На самом деле, эти люди страдают от своей зоркости больше, чем те, кто имел счастье (читай – несчастье) оказаться в этот момент рядом. И именно одна из них это сейчас читает, находясь на «сумках», в ожидании рейса «Цюрих – Москва», а затем « Москва – Н.». И мне обязательно по прилету влетит, ведь я клятвенно обещал не писать о ней и о том, что она уже сделала и еще сделает, лично для меня. Я никогда не назову ее другом, а она более, чем чокнутым психом, но именно сейчас, на данном этапе, когда мои силы равны практически нулю – эта девушка единственный круг спасения для моей разваливающейся души.

Я болен. И вынужден это признать.

Это называется помешательством. Когда люди сходят с ума. Тихо, громко, стуча кулаками по стене или полу, заливаясь слезами и захлебываясь собственным горем, глотая жадно воздух, который не дает им сойти с ума окончательно. В такие моменты, нет ли сходства с гимнастами, балансирующими под самым куполом? Сорвется или же пройдет свой не короткий путь с достоинством? Что зависит от нас в моменты, когда мы вынуждены бороться с собственным сознанием? Сила воли, которую парализует и опутывает желание сдаться. Оно бьет по вискам, растекается по всему телу, сковывает и нашептывает, что там лучше, в тумане пьяного от боли и помешательства рассудка. Очень сложно оставаться на канате, продолжай делать вид, что ты стоишь на ровной земле и куда бы ни сделал шаг, земля не уйдет из-под твоих ног. Но иногда, оно прорывается наружу, пелена спадает и все видят, что ты находишься под самым куполом, продвигаясь по «канатному испытанию» то быстро, то замедляясь на полпути, испуганный тем, что ты почти слетел вниз, к тем, кто жалобно протягивает к тебе руки, с самого дна. И виден конец столь бесконечного пути, но стоит лишь на миг возгордиться – и ты вновь там, откуда ты начал, с тем самым шестом причин и предпосылок к испытанию. Мы все находимся под угрозой оказаться на канате. Никто не лишен возможности сходить с ума медленно, по пять минут в сутки, старательно заглушая в себе эти капли сумасшествия или пряча их за приветливой улыбкой, в то время как нам выписывают личное место для «канатного испытания» и копают рытвину, об которую мы споткнемся.

… а потом ты вынужден доигрывать партию до конца. Даже если исход предрешен, ты обязан довести все это до логического конца.

Она переживает больше моего. Худеет, становится бледной, едва речь заходит о том, что со мной стало. Я лишний раз не касаюсь этой темы, умело выставляя баррикады и проводя ее меж опасных тем, которые неизбежно приведут к одной, такой пугающей. Она шарит по каким-то левым сайтам, читает об этом взахлеб, звонит эскулапам и уверена, что я остаюсь в неведении. Даже с моим наплевательским отношением к проблеме, ее синяки под глазами не проскользнут незамеченными. Мне хочется взять ее за руку, усадить перед собой и читать нудные нотации о том, что все будет хорошо, что мне абсолютно все равно. Но тщетно. Стоит лишь моим пальцам коснуться ее мертвенно холодных запястий, как ее глаза испуганно опускаются, а губы подрагивают от того, что я, возможно, имел наглость сдаться. Я хочу сказать что-то ободряющее, что-то ласковое, но слова остаются невысказанными, потому что нужно чувствовать хоть что-то, чтобы тебе поверили, а я остаюсь в том положении, которое привыкли называть «отмороженным». И даже моя вечная борьба с самим собой вынуждено выкинула белый флаг и перекуривает за углом, смирившись с поражением и приняв его как данность. Потеряв веру, как существовать дальше? Паразитируя на женщине, которая верит в мои возможности больше, чем я когда-либо верил, а ночами, кусая губы, чтобы не выть, стараясь сделать хоть один самостоятельный шаг, успевая лишь разочароваться и разбить внутри себя что-то хрупкое, невыносимо детское. То, что заставляло так наивно верить, каждый раз падать, но вновь подниматься, прожигая скептиков насквозь и поднимая голову еще выше, раз за разом доказывая в первую очередь себе, что нет ничего того, что заставило бы человека остановиться на пути к его цели. Но сейчас, именно сейчас, когда тело обволакивает тишина и мысли не роятся в голове, а спокойно ложатся на выдуманную бумагу, я готов признать, что я почти сдался. Что-то во мне истощилось, перестало подавать какие-либо признаки жизни, но каждую ночь я упорно цепляюсь за поручни, сжав зубы и старательно рушу какую-либо надежду на спасение. Если и есть ад на земле, то я вправе считать, что это равнодушие. В первую очередь то, которое мы испытываем к самим себе.

На самом деле, после боя курантов ничерта не изменится. Вы так же останетесь сидеть за столом, с бокалом шампанского в руке и в окружении осточертевших лиц (это если не повезет), а если повезет, то про Новый Год Вы вспомните в феврале, когда не нужные елки заполонят местные помойки. Давайте хоть раз посмотрим на этот мир без мишуры, без иллюзий в голове «а-ля, Новый год придет и я моя жизнь из говна станет конфеткой». Ну? И сколько же Вас таких, которые после последнего удара курантов тут же оказывались на коне, как и предсказывало одурманенное фильмами о Рождестве, сознание. Мы, чертово поколение, которые прочно вросли в кресла – стулья и ждем чуда, которое не может состояться только из-за того, что нам слишком скептически вырваться из всего этого дерьма и начать делать хоть что-то стоящее, кроме как нажираться по ночам, рожать детей лет в 14, но, блять, верить в Деда Мороза и ждать, пока кто-то наверху взмахнет своей палочкой и твоя дерьмовая жизнь окажется достоянием очередной глянцевой писаки, которая устала от того, что на ее пленке появляются лишь рожи таких же, как она, но более удачливых ублюдков. Чудо? Конечно, чудо будет, как только мы решимся поднять свою ленивую задницу от стульев и начнем действительно действовать, а не отгораживаться модными диагнозами, типа, депрессии или социофобии. Да нихуя у нас нет. Мы давно бы сдохли, не будь у нас тех, кому мы ноемся в жилетки. У нас есть лишь одно заболевание – лень. Патологическая ненависть что-либо менять. Я не буду подводить итогов года, мне достаточно того, что я один из Вас.

Это моя исповедь. Слушай молча, стараясь не дышать. Ты знаешь, что такое убивать? Убивать, а затем видеть кошмары, которые раздирают твою душу и жизнь на мелкие клочки. Ты не знаешь, а я знаю. Знаю так хорошо, что бессонница стала моей любовницей. Именно ночами тебя преследует то, что люди нарекли совестью. Знаешь, проще быть без души, чтобы жить так, как имел наглость жить я. По правде сказать, я привык к тому, что по ночам меня преследуют чужие жизни и вечные рывки сорваться с небоскреба туда, в пустоту, прекратив беспощадное умерщвление развороченной души. Кажется, что в тенях и кошмарах преследует то, что не даст жить спокойно всю оставшуюся жизнь, но с наступлением утра мрак рассеивается, оковы падают, и ты чувствуешь иллюзорную свободу и возможность дышать. До следующей ночи. До момента, когда ты вновь уснешь. И от этого не убежать и не скрыться там, в платяном шкафу, где возможно найти Нарнию или объеденную молью шубу, все зависит от процента реалистичности в твоей крови. Не клади ладони на грудь, я боюсь, что под твоей теплой кожей лед начнет таять, и я снова начну чувствовать боль. Тягучую потребность шагнуть в пустоту с широко закрытыми глазами и кривой ухмылкой на измятом от бессонницы лицом. Видишь, это моя исповедь, которую лучше сжечь, пока чужие пальцы не сомкнулись на еще живом горле. Я – человек с платяным шкафом, в котором на вешалках висят его грехи. Парадные и повседневные. Страшные и страшно красивые. Ты не устала чувствовать ложь, мон ами?