холод

Фотография вырвала из реальности отсвет одного мгновения, вырвала грубо и напрасно, хирургическим лезвием запечатленного быта; фотография лежит перед взором своей плоской очевидностью. Белокурая девушка сжимает бледностью ручек букетик алых роз; бутоны раскрыты, гордость в глазах немного косит и слегка улыбается.

В отличие от памяти, фотография ухватила фрагмент бытия не избирательно, а вместе со всеми его прыщиками и морщинками; усталость перемешана с довольством в одном недостоверном флаконе реальности.

Цветы, несомненно, завяли, и гордость отступила под натиском дней. Ведь что такое фотография? Немой укор, механический протест, вульгарный и напрасный вызов, брошенный в лицо метафизике вечного и мгновенного. Вызов, пылящийся под рамкой повседневности, сливающийся со стенами все больше с каждым брошенным взглядом; небытие, достойное лишь обоев. Или вызов уязвленный, разорванный в неясные клочья раскаяния; убийство, совершенное сговором памяти, злости и гордости. Что лучше для фотографии? Возможно, как и всем нам – не появляться на свет.

Но пока в прошлом еще живет предчувствие будущего. Напрасная смерть цветов не кажется напрасной и радует глаз. Напрасная жизнь полнится предвкушением счастья. Обман цветет и расцветает развратом своих бутонов; пока их запах еще способен сводить с ума.

Главное – не терять великой силы врать себе самому. Ведь не обманываются только мертвецы – достаточно взглянуть в абсолютную честность их бледных, заостренных правдою лиц; пропитанные формалином тела, выпотрошенные прозекторским скальпелем вечных истин, пускают тихонькие вздохи в реализм открытого ими смысла.

Валентин Штыков

Приверженность экзистенциализму, свойственная на ту пору мне и моим сверстникам - что бы ни подразумевалось под этим философским термином, - была импоритрована из Франции, но приспособлена к реалиям немецкой разрухи; для нас, переживших "тёмные времена", как именовался тогда период национал-социализма, экзистенциализм стал подходящей маской, которой соответствовали трагические позы. Экзистенциалист, в зависимости от того, сколь мрачным было его настроение, видел себя либо на распутье, либо на краю пропасти. В не менее опасной ситуации пребывало и человечество. Созвучные подобному эсхатологизму цитаты заимствовались у поэта Горфрида Бенна и у философа Мартина Хайдеггера. Остальное довершала перспектива многократно прошедшей полигонные испытания и ожидаемой в скором будущем атомной смерти.

Этому расхожему клише сопутствовала обязательная сигарета, прилепившаяся к нижней губе. Тлеющая или потухшая, она подрагивала, указывая куда-то в сторону, пока итогом ночных разговоров о человеческой судьбе провозглашалась "заброшенность всего сущего". Речь шла о смысле жизни среди быссмысленности мира, о взаимноотношении личности и массы, о лирическом "Я" и вездесущем Ничто. Простоянно возвращалась тема самоубийства, добровольного ухода из жизни. считалось хорошим тоном размышлять об этом вслух с сигаретой во рту.

Günter Grass. Beim Häuten der Zwiebel

прошлое заполонило пространство, каждый угол. густой воздух стекает медузами со стен, а на улице пахнет водорослями, кажется, город затонул. посещают даже сны прошлых лет, а события превращаются в совершенно новые истории. непосильность восприятия действительности и недостаток прожитых лет. что сейчас самое настоящее?

НАСТИГНУТЫЙ МЕТЕЛЬЮ

Вьюга пела.
И кололи снежные иглы.
И душа леденела.

Ты запрокинула голову в высь.
Ты сказала: «Глядись, глядись,
Пока не забудешь
Того, что любишь».

И указала на дальние города линии,
На поля снеговые и синие,
На бесцельный холод.

И снежных вихрей подъятый молот
Бросил нас в бездну, где искры неслись,
Где снежинки пугливо вились…

Какие-то искры,
Каких-то снежинок неверный полет…
Как быстро — так быстро
Ты надо мной
Опрокинула свод
Голубой…

Метель взвилась,
Звезда сорвалась,
За ней другая…
И звезда за звездой
Понеслась,
Открывая
Вихрям звездным
Новые бездны.

В небе вспыхнули темные очи
Так ясно!
И я позабыл приметы
Страны прекрасной —
В блеске твоем, комета!
В блеске твоем, среброснежная ночь!

И неслись опустошающие
Непомерные года,
Словно сердце застывающее
Закатилось навсегда.

Но бредет за дальним полюсом
Солнце сердца моего,
Льдяным скованное поясом
Безначалья твоего.

Так взойди ж в морозном инее,
Непомерный свет — заря!
Подними над далью синей
Жезл померкшего царя!

Александр Блок

слишком полагаюсь на твое присутствие в будущем

«- Довольно часто мне хотелось что-то создать. Чтобы это было прекрасным, вечным, изумительным. Большинство исходных данных у меня всегда имелось, но что с ними делать я не представлял. Одна половина моего мозга всегда была занята чем-то другим: анализом моих снов, предполагаемым поведением и стремлением доказательства необоснованного. К чему я это? Я прихожу к выводу, что не понимаю правильно даже того…

Примерно так мы с ним познакомились. Скверный и малодушный, он изливал потоки своих переживаний на первых встречных, коих только мог где-нибудь найти. Проблема в том, что мысли наши были схожи, но я всегда их оставлял при себе, а он – как сами видите.

Когда-то мельком я услышал этот или подобный разговор (их были сотни), и мне захотелось его разрушить. Обрушить карточный домик его аргументов, показать ему настоящего его, настоящего себя, и только это мне казалось важным и достаточным. Я ненавидел его многословность, но больше ненавидел себя, потому что во мне ее не было. Потому что не мог также увлечь кого-то, а собственные мысли мне казались пустыми, натянутыми и сто раз проигранными кем-то иным.

В один из дней, показавшихся для меня вечными, я почти целый день слушал и выносил его потоки на собственных плечах. Его слова разъедали других, мои мысли уничтожали меня. Естественно, что тогда я не впервые задумался о возможности самоубийства, но только тогда я смог принять ее всерьез.»

На моем письменном, испачканном чернилами, столе бумага с такими словами выглядела нелепо. Ярко-желтая, со следами моих грязных пальцев, она представляла убогое сочетание с интерьером комнаты. Несколько часов я сидел один в загустевшей комнате, и оттаивать она не собиралась. Что я делаю не так? Что значит все это, все, к чему я прикасаюсь? – такие вопрошания перестали быть мое заботой. Пусть разбирается в них кто-то еще. Наверное, я не двигался, не прикасался ни к чему, устремляя отупевший взгляд на замерзшее зеркало, в котором сидел уродливый человек. Ему не было места в зазеркалье, а мне не было места здесь. Воздух сжимал меня сильнее и сильнее, и я чувствовал, как сухой лед начинает свой рост в моих легких. Я не курил.

Я не помню, как в моих руках оказалась ручка. Перепачканные пальцы не могли ее взять. Никого другого здесь не было. И я в этом уверен. В ванной какой-то звук. Текущий кран. В моей квартире нет ни одного работающего устройства, пару месяцев назад я купил только белую мебель и выбросил из окна стандартную, и теперь я схожу с ума. Стены перестали быть мягкими, позавчера моя бровь была разбита о косяк никогда не закрывающейся двери. Я не мог этого сделать. Но никого другого здесь быть не может.

Невозможность спать вынудила меня удалиться. И теперь, в полном забытьи, я забываю и не могу забыть всех тех, кто когда-то оказался случайно мертв, кто делал мой утренний кофе или кто видел мои грандиозные взлеты. Но ничего этого не было. Мой мозг все выдумал. Я в камере чувственной депривации и мне нужна исходная информация, чтобы хоть как-то себя загрузить.

Опять ошибка.

Так случилось, что жажда разрушения или любовь к Танатосу всегда оживала во мне, как только я оставался наедине с самим собой. В то время я перекладывал коробки воспоминаний, где сидели сотни людей, так незнакомых для меня. Почему мой стакан пуст?

удивительная диктовка условий бездействием

Я играю в прятки с собственным телом и падаю, пытаясь обнаружить одну из собственных частей за каким-нибудь поворотом. “отклонение от нормы, есть норма”. Подобного необоснованного бреда я давно не слышал. Это выведение из равновесия. Это падение за край. Это нервность и нервозность, проступок и окружение, задача и никогда не находимый путь для решения.

Мое тело замерзает. Мой мозг почти спит.

Побег от реальности оказывается невозможностью вновь вернуться в нее безболезненно. “Я мало общаюсь с людьми”. Но я убегаю все сильнее, и мне больше не хватает прозы о господине К., чем беззаботного разговора за ужином. Я молчу. Мой голос не может передать хотя бы крупицу смысла. Неверие ни во что оказывается потерей себя. Я не знаю, кто я. И на что способен.

“Отверженный среди живых навек”.

Стремление стать божеством упирается в “высшее самоубийство”. Придумать бога, чтобы через абсолютно свободное действие его преодолеть. И я не знаю кводдитость смерти, не понимаю экзистенциала чьего-либо поведения. Мне не известны причины, мир и фантазия, я стою посреди когда-то шумного торгового зала, где теперь царит омертвевшая тишина.

Я все же жду, когда ко мне придут и скажут, что “моего” Гракха завтра привезут. И я смогу поговорить с ним, предоставив ему уютную комнату.

мне снятся сколопендры;

старые залы кино/театров и холодные цеха заводов, с зеркальными стенами и металлическими плитами на полу, которые время заливает кровью и застилает пленкой, а звук собственных шагов почему то напоминает скрипение снега, пока не посмотришь под ноги.
в темноте вместо нужной двери нахожу лифт, который так никуда и не поднимает.
эхо, отблеск синего, автоботы, чистящие средства.
никто не разговаривает.

так и знала, что следовало остаться дома.
после таких снов даже солнечный свет кажется искусственным,
за несколько минут до ядерного взрыва.