холод

"Я смотрел на утонченные линии давно ушедших и давно увядших цветов. Лучше всего эта запись звучала бы, если бы я говорил, что ничего не происходило, и я лишь существовал. Тяжесть, вызывающая тошноту, а вместе с ней абсолютная свобода и ответственность, примыкающая со способностью создавать Ничто.” Примерно так я мог бы описать его мысли. Описать мои мысли, считавшиеся ненужной тратой времени. Действительные мысли возникали под действием сильного ветра, изгоняющего воззрения из умирающих сущностей.

Вот я стою перед окном. За ним - все то, что когда-либо было нужно или сможет понадобиться. Там придуманная рабочая модель. У меня же таковой нету, и я не могу ее придумать. Это как стремление воплотить никогда не создаваемое в потоке воспоминаний и различных личностей. Это всплеск. Это шизофрения или ее анализ. Это воплощение целого ряда никогда не испытываемых возможностей и потерь, восполнить которые невозможно.

Я всегда мечтал о безумном развитии технологий, о мире без людей и их мнений. Я желал воплощения самых футуристичных набросков, создание которых возможно лишь в стенах абсурда. Я хотел принять этот мир без его наслоений, но сам никогда не оставался полностью чист.

И сейчас: передо мной давно увядший лист бумаги, кем-то исписанный в опустевшей комнате. Ответов на нем нет, вопросов тоже. Этот новый мир не предполагает подобной дихотомии. Он не желает вопрошания и удивления, и для него не имеет значение мнение кого-то за пределами комнаты. Я оказываюсь добровольно заключен в паноптикум, где есть возможность прямого контакта с лежащей в основе данностью. Я есть Ее порождение, и все ответы скрыты во мне. Я есть Ее скромное Дитя, вожделеющее орального удовлетворения. Я есть Ее крик и плач, превращаемый сотнями микрофонов в световые сигналы.

Но, думаю, что стоит дать некоторое представление о моей комнате: в ней нет ничего, что могло бы улучшить жизнь. Стены я покрасил белым, мебель купил без острых углов. Комната мне эта не нужна, но она должна вселять ужас в каждого вступающего в нее, и больше всего страха должно быть у меня.

ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ

Проходить жизнь в томлении и страхе…
Безмерен путь…
И каждый миг, как шаг к угрюмой плахе,
Сжимает грудь…

Чем ярче день, тем сумрачнее смута
И глуше час…
И, как в былом, солжет, солжет минута
Не раз, не раз!

Мой дом, мой кров - безлюдная безбрежность
Земных полей,
Где с детским плачем сетует мятежность
Души моей, -

Где в лунный час, как ворон на кургане,
Чернею я,
И жду, прозревший в жизненном обмане,
Небытия!

Юргис Балтрушайтис

отбеливателем стертые следы отцветших садов

Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.

Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка
Со стуком на пол,
И воск слезами с ночника
На платье капал.

И все терялось в снежной мгле
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Борис Пастернак

1972 год

Птица уже не влетает в форточку.
Девица, как зверь, защищает кофточку.
Поскользнувшись о вишневую косточку,
я не падаю: сила трения
возрастает с паденьем скорости.
Сердце скачет, как белка, в хворосте
ребер. И горло поет о возрасте.
Это — уже старение.

Старение! Здравствуй, мое старение!
Крови медленное струение.
Некогда стройное ног строение
мучает зрение. Я заранее
область своих ощущений пятую,
обувь скидая, спасаю ватою.
Всякий, кто мимо идет с лопатою,
ныне объект внимания.

Правильно! Тело в страстях раскаялось.
Зря оно пело, рыдало, скалилось.
В полости рта не уступит кариес
Греции Древней, по меньшей мере.
Смрадно дыша и треща суставами,
пачкаю зеркало. Речь о саване
еще не идет. Но уже те самые,
кто тебя вынесет, входят в двери.

Здравствуй, младое и незнакомое
племя! Жужжащее, как насекомое,
время нашло наконец искомое
лакомство в твердом моем затылке.
В мыслях разброд и разгром на темени.
Точно царица — Ивана в тереме,
чую дыхание смертной темени
фибрами всеми и жмусь к подстилке.

Боязно! То-то и есть, что боязно.
Даже когда все колеса поезда
прокатятся с грохотом ниже пояса,
не замирает полет фантазии.
Точно рассеянный взор отличника,
не отличая очки от лифчика,
боль близорука, и смерть расплывчата,
как очертанья Азии.

Все, что я мог потерять, утрачено
начисто. Но и достиг я начерно
все, чего было достичь назначено.
Даже кукушки в ночи звучание
трогает мало — пусть жизнь оболгана
или оправдана им надолго, но
старение есть отрастанье органа
слуха, рассчитанного на молчание.

Старение! В теле все больше смертного.
То есть ненужного жизни. С медного
лба исчезает сиянье местного
света. И черный прожектор в полдень
мне заливает глазные впадины.
Силы из мышц у меня украдены.
Но не ищу себе перекладины:
совестно браться за труд Господень.

Впрочем, дело, должно быть, в трусости.
В страхе. В технической акта трудности.
Это — влиянье грядущей трупности:
всякий распад начинается с воли,
минимум коей — основа статики.
Так я учил, сидя в школьном садике.
Ой, отойдите, друзья-касатики!
Дайте выйти во чисто поле!

Я был как все. То есть жил похожею
жизнью. С цветами входил в прихожую.
Пил. Валял дурака под кожею.
Брал, что давали. Душа не зарилась
на не свое. Обладал опорою,
строил рычаг. И пространству впору я
звук извлекал, дуя в дудку полую.
Что бы такое сказать под занавес?!

Слушай, дружина, враги и братие!
Все, что творил я, творил не ради я
славы в эпоху кино и радио,
но ради речи родной, словесности.
За каковое раченье-жречество
(сказано ж доктору: сам пусть лечится)
чаши лишившись в пиру Отечества,
нынче стою в незнакомой местности.

Ветрено. Сыро, темно. И ветрено.
Полночь швыряет листву и ветви на
кровлю. Можно сказать уверенно:
здесь и скончаю я дни, теряя
волосы, зубы, глаголы, суффиксы,
черпая кепкой, что шлемом суздальским,
из океана волну, чтоб сузился,
хрупая рыбу, пускай сырая.

Старение! Возраст успеха. Знания
правды. Изнанки ее. Изгнания.
Боли. Ни против нее, ни за нее
я ничего не имею. Коли ж
переборщит — возоплю: нелепица
сдерживать чувства. Покамест — терпится.
Ежели что-то во мне и теплится,
это не разум, а кровь всего лишь.

Данная песня — не вопль отчаянья.
Это — следствие одичания.
Это — точней — первый крик молчания,
царствие чье представляю суммою
звуков, исторгнутых прежде мокрою,
затвердевающей ныне в мертвую
как бы натуру, гортанью твердою.
Это и к лучшему. Так я думаю.

Вот оно — то, о чем я глаголаю:
о превращении тела в голую
вещь! Ни горе не гляжу, ни долу я,
но в пустоту — чем ее ни высветли.
Это и к лучшему. Чувство ужаса
вещи не свойственно. Так что лужица
подле вещи не обнаружится,
даже если вещица при смерти.

Точно Тезей из пещеры Миноса,
выйдя на воздух и шкуру вынеся,
не горизонт вижу я — знак минуса
к прожитой жизни. Острей, чем меч его,
лезвие это, и им отрезана
лучшая часть. Так вино от трезвого
прочь убирают и соль — от пресного.
Хочется плакать. Но плакать нечего.

Бей в барабан о своем доверии
к ножницам, в коих судьба материи
скрыта. Только размер потери и
делает смертного равным Богу.
(Это суждение стоит галочки
даже в виду обнаженной парочки.)
Бей в барабан, пока держишь палочки,
с тенью своей маршируя в ногу!

18 декабря 1972
Иосиф Бродский

Голос девочки:…Я бы сказала так… Сумерки бытия сгущаются пепельными тенями на кромках строго выстроенной предметности. Безвидные и безымянные призраки приближаются вплотную и незримо проходят сквозь нас. Вот здесь, в точке наивысшей неопределенности, негарантированности и неподтвержденности человеческого существования, впервые обретается известная ясность, просветляется мировая ночь. Реальный до ужаса смысл нашего бытия — не в мире, а где-то между мирами. Не в очерченном бытие, а в смещении и становлении. Не в обустройстве домашнего, а в беспочвенном странничестве.

Голос мальчика: Если я правильно тебя понял, речь вовсе не идет о том, что наконец удалось добраться до истины. Удалось лишь вывернуть наизнанку покров Майи и взглянуть на вещи с обратной ее стороны. Не с той стороны, которая Убаюкивает и вселяет Успокоение, а со стороны Ничто, обнаруживающей и собственное наше присутствие как… выдвинутость в Ничто.

Голос девочки: Ну да, можно сказать и так. Согласна.

Константин Лопушанский, Вячеслав Рыбаков. Гадкие лебеди

нечаянная жизнь. учишься холить и лелеять свою боль, принося ей, словно богам, человеческие жертвы. хуй, все насмарку - с каждым днем плесень разрастается в геометрической прогрессии. ни покоя, ни понимания в кого превращаешься, а мизер доброты отдавать некому. черта - лишение жизни, минимум - вторжение: сталкерить рандомных встречных, пробираться в их дома, узнавать как и чем живут. пока не обратишься за помощью (к смерти).

СТУПОР.

— в психиатрии один из видов двигательного расстройства, представляющий собой полную обездвиженность с отказом контактировать с окружающим миром(мутизмом) и ослабленными реакциями на раздражение, в том числе болевое.

Возникает это состояние обычно из-за ярких душевных потрясений (страх, ужас, горе, разочарование). При этом происходит блокировка двигательной активности и аффективной деятельности, мыслительная деятельность также замедляется. Состояние это может пройти без лечения и без особых последствий, а может привести и к паническому состоянию, во время которого заболевший будет порываться совершать хаотичные действия (бежать, кричать).

Депрессивный ступор:
При почти полной обездвиженности для больных характерно депрессивное, страдальческое выражение лица. С ними удаётся вступить в контакт, получить односложный ответ. Больные в депрессивном ступоре редко бывают неопрятны в постели. Такой ступор может внезапно смениться острым состоянием возбуждения — меланхолическим раптусом, при котором больные вскакивают и наносят себе повреждения, могут разорвать рот, вырвать глаз, разбить голову, разорвать бельё, могут с воем кататься по полу. Депрессивный ступор наблюдается при тяжёлых эндогенных депрессиях.

Апатический ступор:
Больные обычно лежат на спине, не реагируют на происходящее, тонус мышц понижен. На вопросы отвечают односложно с большой задержкой. При контакте с родственниками реакция адекватная эмоциональная. Сон и аппетит нарушены. Бывают неопрятны в постели. Апатический ступор наблюдается при затяжных симптоматических психозах, при энцефалопатии Гайе-Вернике.

Негативистический ступор:
При полной обездвиженности и мутизме любая попытка изменить позу больного, поднять его или перевернуть вызывает сопротивление или противодействие. Такого больного трудно поднять с постели, но, подняв, невозможно снова уложить. При попытке ввести в кабинет больной оказывает сопротивление, не садится на стул, но усаженный не встаёт, активно сопротивляется. Иногда к пассивному негативизму присоединяется активный. Если врач протягивает ему руку, он прячет свою за спину, хватает пищу, когда её собираются унести, зажмуривает глаза на просьбу открыть, отворачивается от врача при обращении к нему с вопросом, поворачивается и пытается говорить, когда врач уходит и т. д.

Кататонический ступор:
Понимается как застывание в страхе, испуге и беспомощности при тяжелейшем страдании Я — сознания в его различных измерениях. Тот, кто не знает, жив ли он еще, способен ли он действовать, не уверен в единстве и отграниченности от окружающего своей личности, способен застыть в ступоре. Поэтому все, что приводит к восстановлению достоверности Я—переживания, может иметь терапевтическое значения для кататонического ступора. Так, если потеряна Я—идентичность, достаточно иногда обращения по имени, чтобы улучшить состояние больного.

просыпаюсь. с абсолютной уверенностью, что мертва. долго рассматриваю все вокруг и ловлю пальцами лучи солнца. любопытство выволакивает на проверку взглядов, замечают ли меня? напрасно и глупо. тянусь руками к птицам на деревьях. игры и аниме. верные мечники убивают время на пути к забвению, а сороки уже улетели с награбленным. помешательство. стала какой то неряшливой. неиссякаемая неизвестность и перманентная тревога. о совместной жизни и речи быть не может. убегаю от тебя кругом стадионов, где пинают сердца. непростительная отстраненность. на синергии работали ночные лунапарки и без заливов этим светом больше не уснуть. просыпаюсь.

Сегодня мне приснился странный сон: будто бы я смотрю на небо, а оно светлое-светлое, тусклое, и высоко-высоко медленно кипит как бы материализованный свет, словно волоконца солнечной ткани, похожие на шёлковые и живые стежки на японском крепе от вышивки. И мне кажется, что волоконца эти, эти светоносные и живые нити двигаются, плывут и становятся похожими на птиц, парящих недостижимо высоко… Так высоко, что если птицы будут терять перья, то перья эти не упадут, не опустятся на землю, а улетят вверх, унесутся, чтобы навсегда исчезнуть из нашего мира. И течёт, опускается оттуда же тихая, волшебная музыка, то ли музыка, похожая на колокольчики, то ли курлыканье птиц, похожее на музыку. «Это журавли», – вдруг услышал я чей-то голос и проснулся. Странный, прекрасный сон. Мне иногда снятся чудные сны.

Андрей Тарковский

КРОТКАЯ

Ты не прошла мимо мира, девушка… о, кротчайшая из кротких… Ты испуганным и искристым глазком смотрела на него.

Задумчиво смотрела… Любяще смотрела… И запевала песню… И заплетала в косу ленту…

И сердце стучало. И ты томилась и ждала.

И шли в мире богатые и знатные. И говорили речи. Учили и учились. И все было так красиво. И ты смотрела на эту красоту. Ты не была завистлива. И тебе хотелось подойти и пристать к чему-нибудь.

Твое сердце ко всему приставало. И ты хотела бы петь в хоре.

Но никто тебя не заметил, и песен твоих не взяли. И вот ты стоишь у колонны.

Не пойду и я с миром. Не хочу. Я лучше останусь с тобой. Вот я возьму твои руки и буду стоять.

И когда мир кончится, я все буду стоять с тобою и никогда не уйду.

Знаешь ли ты, девушка, что это — “мир проходит”, а — не “мы проходим”. И мир пройдет и прошел уже. А мы с тобой будем вечно стоять.

Потому что справедливость с нами. А мир воистину несправедлив.

Василий Розанов, Апокалипсис нашего времени

Настроение — не помеха для мысли, и не всякого оно еще захватывает, а только того, кому посчастливится. Разные настроения сводятся к одному. Захваченный ими человек взвешен в без-волии. Такого безволия пугаются зря; оно — не разрушение личности. Оно впервые только и позволяет человеку ощутить свою настоящую весомость, без груза проектов, выставленных в прошлое и будущее. (И прошлое может быть опытным полем проектов нисколько не меньше, чем будущее.) Только в завороженном безволии глубокого настроения приходит мир. Только осененная миром мысль высвобождается из сети готовых смыслов и волевых решений. Она не отменяет и не перестраивает их и не может этого сделать, пока остается безвольной. Вместо этой разрушительной работы, наоборот, всё, что раньше полностью занимало её, сохраняет свою прежнюю плотность, но осеняется миром. Не вина мысли, а беда человека, если его постройки рассыпаются, теряют смысл под сенью этого мира. Только тогда, и не раньше, мысль имеет шанс отделиться от стратегии и тактики планирования и опомниться. Настроения не расстраивают планы, они только отвлекают мысль, делают ее неприменимой. «Философия» может считать это своим провалом. Мысль завороженная тишиной мира, отвлеченная ею от дел, впервые находит себя. Найти себя не значит натолкнуться среди других вещей на какую-то одну, особенную, которая называется «я сам». Найти себя значит, наоборот, увидеть, что у тебя, давно тебе известного как неотвязная ноша на собственных руках, нашлось свое собственное, уникальное и заветное место в мире, которому, наконец, можно отдать себя как беспокоившую неотвязную ношу и отныне, успокоившись в этом мире, забыть о себе. Найти себя — значит найти свое место, которое не ты себе своевольно придумал, в мире, который не ты один построил; найти себя как такого, который и уже был, и есть, и еще будет, но заслоненного до сих пор тобой, каким ты надеялся быть. Найти себя как раз невозможно среди окружающих вещей, где на первом плане всегда надоедливо выступаешь ты сам, давно обнаруженный и всегда слишком заметный. Найти себя можно только в мире. Мир всегда заранее уже существует. Но он захватывает только того, кто способен отдаться ему.

Владимир Бибихин, Мир/Отдельные записи 1986-1989