холод

Вот ты спускаешься по замысловатой лестнице все глубже и глубже. Твой живот и твоя грудь уже утонули, твои веки еще полны отравляющего воздуха. Ты, с безумным взглядом, спускаешься вниз. И вода за тобой смыкается.

Через пару дней на твоем теле вырастет синий лес. Ты будешь тем же, чем было все эти годы: невесомым, всплывающим на поверхность и беспомощным. Ветреные стаи наполнят твой слух, голубые цветы дадут корни внутри. И ты будешь тем, кто ты есть.

температура спала, внутренности сварились тебе на обед.

"Вышло это потому, что ты решил, будто ты завоевал меня, любовницу Кламма, и тем самым как бы получил драгоценный залог, за который можно взять огромный выкуп. И ты стремился лишь к одному - сторговаться с Кламмом насчет этого выкупа. И так как я сама для тебя - ничто, а этот выкуп - все, ты в отношении меня пойдешь на любые уступки, но в отношении выкупа будешь упрямо торговаться. Поэтому тебе безразлично, потеряю ли я место в гостинице, безразлично, придется ли мне уйти с постоялого двора "У моста", безразлично, что мне надо будет делать всю черную работу при школе. Нет у тебя для меня ни ласки, ни даже свободной минутки, ты меня бросаешь на помощников, ревности ты не знаешь, единственное, что ты во мне ценишь, - это то, что я была любовницей Кламма, поэтому по своему недомыслию ты стараешься, чтобы я не забыла Кламма и не слишком сопротивлялась, когда настанет решающий момент; однако ты и против хозяйки сражаешься, считая, что она одна может отнять меня у тебя, потому ты и раздул вашу ссору до крайности, чтобы нас с тобой попросили покинуть постоялый двор, а то, что я, насколько это зависит от меня, останусь твоей собственностью при любых обстоятельствах, в этом ты ничуть не сомневаешься. Переговоры с Кламмом ты себе представляешь как коммерческую сделку на равных. Ты учитываешь все, лишь бы взять свое; захочет Кламм вернуть меня - ты меня отдашь; захочет, чтобы ты остался со мной, - ты останешься; захочет, чтобы ты меня выгнал, - ты и выгонишь; однако ты готов и ломать комедию; если окажется выгодным - ты притворишься, что любишь меня, постараешься побороть его равнодушие ко мне тем, что станешь себя унижать, чтобы устыдить его: вот какой, мол, человек, занял его место, или тем, что передашь ему мои признания в любви к нему - ведь я тебе и вправду о нем так говорила - и попросишь его взять меня снова к себе, конечно взяв с него сначала выкуп; а если ничего не поможет, ты просто начнешь клянчить от имени супругов К. Если же ты потом увидишь, сказала мне в заключение хозяйка, что ты во всем ошибся - и в своих предположениях, и в своих надеждах, и в том, как ты себе представлял и самого Кламма, и его отношение ко мне, - тогда для меня настанет сущий ад, потому что тогда я действительно стану твоей собственностью, с которой тебе не разделаться, и к тому же еще собственностью совершенно обесцененной, и ты со мной начнешь обращаться соответственно, потому что никаких чувств, кроме чувства собственника, ты ко мне не питаешь".

Франц Кафка, "Замок"

Вечность составлена из истлевших костей; красоту можно понять, только взобравшись на обезличенный пьедестал и поцеловав – на счастье – лобную кость очередного несчастного, блестящего от прикосновений сотен сухих губ. Инфекция и стерильность, переплетенные в экстазе черепной коробки. Сухой остаток грез и мечтаний, приобретающий пикантный привкус тлена под сияющими язвами языка; опорно-двигательный аппарат множества поколений, изуродованный неподобранным животом гедонизма.

Слезы счастья или слезы несчастья – не все ли равно? Истинны только слезы. А если в глаз попала соринка?

Самоубийца как неизлечимо больной. Самоубийца, кончающий с собой от боли. И самоубийца, кончающий с собой от повышенной чувствительности. Кто из них смешон, а кто заслуживает участия? Идеален был бы клоун, прыгающий в окно из соображений веселости. Но никто не оценит юмор так высоко…

Смерть – как критерий искренности. А истины? Искренность свойственна людям, а истинность – отвлеченным категориям. Умирают ли категории? Существуют ли кладбища истин?

Представьте себе на мгновенье: луна, украшенная чудовищными впадинами, освещает некое идеальное, абсолютное захоронение. Годы жизни здесь не указаны, ибо и время – всего лишь идея. К могилкам и памятникам, мрамору обелисков и трухлявому дереву простых крестов несут цветы различные люди. Все они неуловимо похожи. Все клянутся в верности, как неверные влюбленные, сжимают кулаки и бьют ими по вздрагивающему в пароксизме измены дыханию. Со стороны крематория дует какой-то невообразимый, пронизывающий ветер. Краски сгущаются; воздушным фронтом надвигаются гротескные, невиданные, массивнейшие тучи; они закрывают собой амбразуру луны, и через несколько упрямых просветов единственный источник освещения – ибо все истины мертвы, и их свет давно погас – затихает в наступившей мгле. Честь, совесть, бог, мораль, абсолют – все перемешано, ибо у очутившихся во мраке людей больше нет ориентиров; паника, давка, тоскливая суета – ибо единственными их ориентирами были таблички на потускневших надгробиях. Все императивы перепутаны; настал новый, совершенно чудной Вавилон. Люди сбиваются в кучки, дрожат, некоторые даже плачут; они уже позабыли о своих клятвах. Кто-то ложится спать. С утерей смысла свинцовые небеса падают непреодолимой тяжестью на абсурдный мемориал, и уцелевшие разбредаются кто куда, разнося по свету душевные терзания и самый причудливый синкретизм.

Валентин Штыков

Стремительным и толстым слоем тумана меня заволакивало все сильнее и сильнее. Я уже терял всякую надежду на понимание, на отстранение и прочие радости беззаботной жизни. Жизни без вопросов и прочего дерьма, царящего в моей голове. Каждый раз, когда происходило нечто подобное, мне было больно выбираться из-под своего одеяла и дрожащими руками брать одежду, скомканную и противную, бесправно и бесцельно валяющуюся на моем стуле. Мне был противен свет из окна, пробуждающий и режущий глаза; стол, лампа и книги, разбросанные без особого порядка и не позволяющие увидеть картину в целом. Но мне также мерзко и неприятно было возвращаться в свою постель: холодную, мрачную постель: она обладала всеми теми негативными качествами, что я видел в других, что я видел в себе. Дражайшие приступы меланхолии сотрясали мое маленькое тельце, оставляя глубокие порезы и шрамы, которые заживали также быстро, как и появлялись.

Но, пробуждаясь, я уже ничего не мог поделать. Меня подгоняло странное чувство, словно выжигавшее нужные действия и слова где-то внутри, после чего проекция их знаков апробировалась мной на реальности. И каждое утро повторялось одно и то же: я вставал и быстрым шагом проходил десять пролетов вниз, конечно, быстрее было бы их пролететь, но ведь я не мог ни в коем случае делать что-то с собой, по крайней мере, до определенного момента. Так и приходилось – спускаться вниз, поджигать сигарету, и выкурить ее по пути к ненавистному месту, где меня ждут ненавистно-безразличные люди. Как часто мне хотелось накачать их неимоверным количеством наркотиков и посмотреть на них во всей красе, самому при этом сохраняя адекватность.

слушай, парень, всего лишь пара слов
еще один совет, и я без тормозов

подскажи, расскажи, научи
покажи, размусоль, настучи
укажи, напиши, отмочи
завали, отъебись, подрочи

научи меня ебаться

я весь перед тобой, я ничего не скрыл
я сделал так, что небу стало жарко
все письма разорвал, все имена забыл
и мне не жалко

на маковых полях дурман и благодать
а в городах так просто потеряться
повиснуть на ремнях в разбитых жигулях
и целоваться

i’m hungry, i’m cold, hantal akerman 1984

поиски созвездий и дождливые осенние дни с морями кленовых листьев не разрешали понять, что это за вечернее чувство топит глаза водой. без причин, это и есть жизнь? стало немного тише, в красно-черных закатах люди кажутся совсем неживыми.

сегодня слушаю творожное озеро и поспишь потом. мы такие разные. я пытаюсь увидеть тебя, ты даже не смотришь. если восприятие зависит от обстоятельств, давай делиться солипсизмом. а дота будет? "храм на рассвете" мисимы дочитаю и поговорим. вряд ли. позже.

сны опять сбивают с толку, бодрствуя такого страха не испытывала.
/разве что
не может же этот дивный сад оказаться обычной теплицей,
о которой все забыли.

замкнутость. тягостное и липкое. сахар в крови. астма. гломерулонефрит. патологоанатом. сдаться на органы. запереться в мягкой комнате. ты что, ищешь ключевые слова?
так уж повелось, что поговорить не с кем.

вместе или впадлу искать кого то еще, живем или как то оно будет.
без трепета.
сейчас точно весна?