Быдло-бестселлер

Цирк пустел. Не было слышно заливистого смеха детей, трубного рева слона и взрослых, которые наравне со своими отпрысками удивлялись гимнастам, широко открывали глаза при виде тигра и весело смеялись над выходками клоуна. Нет, цирк опустел не из-за того что люди вдруг перестали его любить, а потому, что все рано или поздно заканчивается, а для гастролирующего цирка окончание не более, чем очередная галочка в списке городов. Запирали зверей в клетках, клоуны снимали грим, чтобы на несколько часов стать людьми, которые не выделяются ничем, пока вновь не наденут ярко рыжий парик и большой красный нос. Гимнасты снимали свои блестящие наряды, переодеваясь в более удобные джинсы и свитера, мельком глядя под купол, вспоминая, как еще пару тройку дней назад, сверкали там, выделывая такое, что обычному человеку кажется мало реалистичным. Вероятно, на этом стоило закончить, оборвав тем, что цирк, как и жизнь, не всегда ярок и ослепителен, как мы видим его с афиш на трамваях и троллейбусах. Но всегда есть определенное маленькое «но», которое не дает оборваться, сократить повествование до минимума, оставив все остальное на воображение того, кто это прочтет. Нашим маленьким «но» стал человек, который любил цирк всей душой, считал его местом, где должны быть сочтены его последние дни, но как обычно, наши планы редко реализуются именно в том русле, в каком мы хотим его видеть. Он бросил цирк и полюбил скучную, серую жизнь. Да-да, вы не ослышались, он полюбил ту самую жизнь, в которой присутствует все, включая работу с 8 до 17 и вечно сварливую жену. Даже самый яркий праздник приедается настолько, что уже не вызывает восторга ни гимнасты под куполом, ни клоуны с заезженными шутками и циничными слезами, которые даже отдалено не напоминают настоящие слезы. И всякое чувство, всякое удовольствие нужно успеть оставить ровно на самом его пике, потому что именно это и запомнится ярче всего. Ведь как бы не было жестоко, но любовь не бесконечна. Вроде как зашел в воду и питаешь надежду на то, что будешь плыть по ней всю свою жизнь, но такое, увы, случается редко. Настолько редко, что практически отсутствует. У каждого свой порог любви. Кого-то хватает на год, кого-то и на все двадцать, но все же, время летит и ни одно чувство, как и цветок не может цвести вечно. Однажды, оно угаснет, и ты почувствуешь себя бабочкой, которая глупо зависла над облетевшим цветком. Он был из таких, кто не хотел чувствовать себя глупой бабочкой, ожидая, когда же цветок отцветет. Мы не можем говорить за чувство героя, но если все же взять на себя смелость, стоит признать, что не у всех хватает мужества уйти до того, как выбора просто не останется. Все мы лелеем свой цветок, в надежде, что все же мы окажемся теми самыми, что «навечно».

Как часто вам приходится смотреть по сторонам, глядеть, что называет «дальше своего носа»? сколько людей по-настоящему рядом? Не больше двух, верно? Сколько там, за чертой? Сотни смазанных лиц, которые не вспомнишь, даже сосредоточившись. Сколько раз вы задумываетесь над тем, сколько еще терпения у того, кто в черте досягаемости и внимания? Сколько еще их хватит на понимание и поддержку? Однажды, когда кто-то из нас погрузится в очередную нирвану своих душевных соплей, они просто сломаются, перестав верить в то, что когда-то вы прекратите свое душевное самокопание, обратите внимание на тех, кому вы дороги. Несомненно, все мы считаем себя одинокими одиночками в замке своего одиночества, сидя на самой верхушке и с надеждой взирая на горизонт, ожидая того самого спасения от собственноручно выстроенного замка. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, как было сказано в небезызвестном романе «Двенадцать стульев». Но вместо того, чтобы спасать себя, мы отгоняем всех за черту, стираем их лица продолжаем с упорством ребенка ковыряться в болячке, испытывая неприятные ощущения, но изо всех сил не смея признать, что, то одиночество, заманчивое и романтичное, как писалось во многих книгах – не более, чем набор красиво написанных словосочетаний и «воя кидаться на стену», уже не кажется удачной метафорой, а состоянием постоянным, близким к моральному истощению. И нас затягивает болото, но мы гордо и упрямо вскидываем голову, обращая взгляды в пустоту, потому что те, кто мог увидеть твой триумф, давно растворились за чертой и разделить свое тщеславие мы можем только со своим одиночеством, чахнем над ним, словно Кощей над своим златом, но людей, которые могут вытянуть нас из болота, больше нет, они сдались, опустили руки и перестали ждать чуда, ведь ничто не должно стоять на месте, все и всё должны двигаться вперед, а не ждать смутного прозрения в головах тонущих.

- Чего вы хотите больше всего именно в этот момент?

- Больше всего, я хочу свою женщину на вашем столе.

Она не стала вдаваться в подробности, сделав вид, что я просто промолчал. Как только показалось мое истинное «я», была инсценирована немая сцена, в стиле «Ничего не вижу, ничего не слышу». Я в сотый раз убеждаюсь, что люди не готовы к правде, к той самой, которая им не понравится или же причинит какие-либо неудобства. Обычно, когда мы срываем с кого-либо маску лгуна, под ней обнаруживается то лицо, которое ждешь меньше всего. Мы хотим покорять правду, с лихой ухмылкой, как в хороших вестернах ковбои покоряют непослушных жеребцов и строптивых женщин. Я наблюдал, как она прятала глаза, стараясь не смотреть мне в глаза, усмехаясь и ставя очередной крестик напротив «жертвы». Предельная честность, прямой взгляд, истина – разве не этого мы хотим, когда вступаем с кем-то в контакт, но предательски не знаем, что с этим делать, когда получаем. Спрятать? Сделать вид, что ничего не было, а если спросят, стыдливо зашаркать ножкой и заявить, что все это оказалось так тяжело и непосильно, что пришлось забыть. Я, как и все, порой, абсолютно не знаю, что делать с тем, кто иногда оказывается под маской. Принять или забыть? соблазнительный и легкий путь забытья так и манит, а лапша на ушах кажется не такой уж и тяжелой, и про себя ты думаешь «ну поношу, все носят, что здесь такого». Кажется, что даже смерти боятся меньше, чем правды, хотя ни то, ни другое, по сути, неизбежно, разница лишь в смирении. Закон: все лгут. И счастливы до тих пор, пока не ложь не становится слишком явно проявляться темными разводами на розовых очках. Итог один: слишком рано.

- Вы одиноки?

- С самого рождения и до конца дней своих.

Я - единственный, кто помнит, как все начиналось и единственный, кто знает, как печально все закончится. Толстая тетрадь в клетку с безрадостными диагнозами, разными чужими почерками. Никто так и не догадался, что причина была лишь в одном – в одиночестве. Они ловко маневрировали словами, прилепляя к истинному диагнозу тысячи ложных. По истечению срока они были уверены, что шли по правильному пути, в то время, как одиночество в лице меня показывало средний палец едва видневшимся спинам, идущим по пути, проложенным придуманными образами. Время шло, дамы с добрыми глазами менялись, мастерство обманщика росло. Каждый раз напоминал партию в покер. Выиграет тот, кто лучше всех блефует. Иногда, кому-то везло, и они слегка поддевали правду, но в испуге бежали, стоило обнажиться лицу без маски. Люди странные существа. Они стремятся увидеть истину, но как только та выявляется, они в страхе закрывают лицо, спасая себя от нее. Я - единственный, кто видел свою правду и единственный, кто знает, к какому краху она приведет.

- Ты понял, что сейчас было?

- Это всегда так…больно?

- Всегда, когда ты отпускаешь того, кого любишь. И к этому никогда не привыкнуть.

Ты чувствуешь? Чувствуешь, как это, когда ты теряешь по собственной воле, словно отпустив воздушный шар в небо. Он летит, а внутри тебя разрывают противоречия, которые и по истечению времени будут преследовать, когда взгляд случайно натолкнется за свободно летящий шар в небе. Даже если бы шар не был отпущен, он бы лопнул в неволе, словно от насилия со стороны того, кто им владеет. Над шарами, как и над людьми, власть не продолжительна и имеет ровно те рамки времени, которое отпускается на взаимосвязь. В детском саду, на выпускном, я упорно не хотел выпускать из рук большой синий воздушный шар, словно от того, что он останется со мной, зависела моя жизнь. Это было по-детски упрямо, но параллельно этому шару, я никогда не умел отпускать людей из моей жизни. Они всегда уходили словно насильно, вырывая свои жизни из моей, оставляя меня с тем же потерянным видом, как в детстве, когда большой синий шар уносился в небо, подгоняемый ветром. Они уходили, потому что их время рядом со мной кончалось, то, что они могли мне дать закончилось, и единственное, что оставалось сделать – уйти. И вместе того, чтобы с улыбкой отпускать их по собственной тропе, я их последних сил вцеплялся в их жизни, упрямо твердя себе, что это кризис, что это лечится и не навсегда. Но они уходили, потому что сила времени сильней желания упрямого капризного мальчика, не желающего отпускать шар.

Мы либо тратим свою жизнь стремительно, отдав ее на поруки удовольствиям, либо же медленно отрывая каждый билет счастья, смакуем каждую секунду. Мы сами решаем, в каком мире нам жить, но станем ли мы своими в мире, который выбрали? Сможем ли приспособиться и выжить там, где поначалу являемся новичками, даже, если этот мир принадлежит по праву рождения. Сможем ли поступаться своими принципами, если того потребует внешние факторы, которые могут помочь занять существенное место на социальной лестнице. Сколько же сил придется потратить на то, чтобы стать своим, набросить на себя такую же шкуру, как и все те, кто окружают? Всю свою жизнь, я слышал от своего отца, что мир, в котором родился я – недоступен слабым людям и если я хочу выжить, я должен уметь идти на компромиссы с ним. Единственное, что было искренне в этом мире – подлость. Каждый, кто приходил в этот мир, заранее становился изгоем, если не мог доказать свою принадлежность к нему. И единственное, чем он мог это подтвердить – ложь и предательства. В свои пятнадцать, я мечтал стать, частью этого мира, не рассмотрев то, что мне предлагалось. Но за каждой красивой обложкой скрывается страшная истина, в которую поверить сложней, чем сделать вид, что ты ничего не видел. В семнадцать, я, наконец, стал частью этого мира, в котором, как говорят «балом правит страх и власть». Было бы не честно сказать, что мне не нравилось это, но всё же что-то не давало осесть в нем совсем. Когда мир нам не принадлежит, шестым чувством мы все же знаем, что здесь мы всего лишь временные гости, после посещения которого у нас останутся грустные воспоминания. Жизнь катилась под откос, забрав у меня право выбора, оставив лишь один путь – войну. И словно любовник после эйфории, я постепенно терял веру в то, что считал безнаказанным. Моя жажда власти и фальшивая сила трусливо спрятались в тень, как только я увидел в глазах того, кто был мне не безразличен, ужас. Он был хорошей панацеей для того, кто потерял себя в том месте, которое считал своим. То, что было желаемым, вдруг стало значить меньше, чем ничего. Мнимая власть таяла в руках, просачиваясь сквозь пальцы и возвращая с пьедестала. И как очнувшийся любовник, я не терял надежду вернуть иллюзию, потому что истина содеянного гоняла по ночному городу и нежеланию жить. И только одному мне известно, сколько пришлось загубить ради фальшивого желания стать своим, в абсолютно холодном и чужом мире человеческих иллюзий. И их крах не дает мне спать по ночам, напоминая в лицах, как жестоко я ошибался, сделав ставку на человеческие слабости.

И будет больно и сложно до тех пор, пока ты не знаешь кто ты и каков на самом деле у тебя путь. Я выбираю мир, вместо того, чтобы обнажить оружие против врага. Ты должен узнать кто же ты, но не в этом городе, не с теми людьми, которые пусты. И меня абсолютно не пугает, что поиски могут занять всю жизнь. Ведь для того она и дана, чтобы знать, в каком направлении все же стоит двигаться.

Пустоту за очками спрятал, а что за улыбкой, никого волновать не должно.

Ненависть связывает людей куда крепче, чем остальные человеческие чувства. Ненависть застает врасплох. Но это единственное чувство, которое не возможно сыграть. Ни на публике, ни в своем сердце. В голове Домино с одной лишь песней, каждую ночь, до оскомины, словно клятву, повторяя слова, которые знаешь наизусть. Я знаю, ты посоветуешь выговориться, после светских приветствий и абсолютно не нужного «как дела?». Я знаю, что нам обоим наплевать на наши дела, наплевать на все, когда стрелки часов переходят за два часа ночи. Когда я слышу собственное дыхание, звуки от набираемых на клавиатуре не нужных слов, чего-то сугубо не важного и не личного. Ты насмешливо считаешь мои чашки кофе, пытаясь убедить в том, что умру я не от недосыпа, а от передоза. Мы редко говорим о важном, мы даже не друзья, чтобы делиться своими переживаниями, но по ночам, когда даже самый сильный становится слабым, нужен кто-то, с кем ты можешь поговорить даже о том, какого цвета ночное небо после дождя. Впрочем, все это слишком банально и мало подходит для людей, которые смотрят друг на друга лишь исподобья, прячась за темными очками и грязным сарказмом. Как мои дела? Я все меньше хочу спать и мне все больше плевать.

Мечты что это навсегда, подохнут с привкусом утра.

Каждый раз, снимая маску, появляется страх, что она прирастет к моему лицу и более не получится узнать, кто же под ней. На самом деле, это самая большая проблема большинства из нас. Наши маски прирастают к лицам, срастаясь с нашим образом и уже невозможно отличить ту грань, где начинаешься ты, а где фальшивое лицо. Вживаясь в роль, мы абсолютно забываем о том, что временами стоит скидывать накладную кожу, дав волю своей личности, которую «потерять» ничего не стоит. И, к сожалению, мало кому удавалось вспомнить то, что скрывается под маской, лишь иногда в груди шевельнется что-то болезненное, напоминая о себе, но заглушаясь искусственным смехом или фальшивой улыбкой. Но, порой, чужая роль становится по вкусу и уже не хочется отрекаться от нее, даже если это ты украл. Я бы с радостью отдал свою маску, забыв о том, кто я. Но, к сожалению, моя покореженная временем шкура вряд ли пригодится кому-то, кто готов продать свое лицо, в обмен на нечто сложное и многогранное. Я бы отдал все, чтобы не знать себя. Самое страшное – желание отречься от себя, от того, кем ты являешься по крови. И ни сил, ни возможности уйти, посадив свою тень на цепь и избавиться от себя, заменив на что-то более простое. Не состоящее из боли и ненависти. Где взять сил на жизнь? Где взять сил хотя бы на то, чтобы по утрам натягивать на себя улыбку, играя строго отведенную роль, в душе мечтая, чтобы все поскорей закончилось. Сигарета дотлела до фильтра, бывший табак, но нынешний пепел не спешит покинуть то, что не более, чем минуту назад было полноценной сигаретой. Я скоро сойду с ума от мыслей. Все как ты говорила когда-то.

В театре, под названием «жизнь», всегда есть актеры, как первого, так и второго плана. У кого-то роль мирового масштаба, в течение которой он почти не покидает сцены, а есть же мелкие персонажи, более похожи на штрихи, не заметные, но не менее важные, чем постоянные актеры. Иногда, одни и те же лица приедаются, и жизнь заменяет их на других, не менее талантливых и ярких, но со временем и их лица приедаются. Менее масштабный театр – наша жизнь. Жизнь каждого из нас, где он играет роль Карабаса Барабаса, решая, какие куклы будут играть в его спектакле, отсекая и посылая ненужных за кулисы, забывая о них, находя новых протеже, которые светят на наших сценах, принося в нашу жизнь что-то, что не забудется. Мы играем в своих спектаклях роли Богов, абсолютно забывая, что и в чьей-то жизни мы всего лишь гастролируем, пусть и освещая его сцену как тысячи софитов. Все тускнеет от времени, даже самое яркое, что есть в наших жизнях – память. Общими усилиями мы отправляемся за кулисы в жизнях друг друга. Правильно? Быть может. Только время покажет, как скоро оно умеет стирать лица и шрамы.

В белых перчатках почти нет шансов выйти сухим из воды неприятностей. Есть два перепутья, после выбора одного, радикально изменится жизнь. Ремиссия и существование в обоих мирах закончено, пора сделать тот самый выбор, к которому стремишься так долго, но боишься, что не готов успокоиться и осесть. Всегда, в любое поколение и с любыми людьми, когда есть право выбора, людям приходится колебаться, решая про себя, что важно, а чем можно пожертвовать. Преимущество же ситуации, когда выбор сужен до одного в том, что тебе нет необходимости выбирать, прокручивая, словно в мясорубке вопрос «А что если?». И таких «если» может быть тысячи, если вариант решения проблем больше, чем единица. Человеку нельзя предоставлять право выбора, иначе он будет метаться как загнанный зверь, доводя себя до припадков бешенства и заломленных рук. Один выход, никаких проблем, ибо выбор сужен до критических отметок. И самое поразительное, что при отсутствии выбора, человек будет уверен, что поступил правильно и именно так, как и хотел, чего никогда не будет, если выбор он делал сам, нежели за него.

По глупости своей или же по природному инстинкту, животные порой умирают из-за пустяковых ран, потому что разлизывают швы и срывают повязки. Слишком часто так бывает и с людьми. Мы расковыриваем старые обиды, вместо того, чтобы простить и постараться загладить их в глубине собственной памяти, оттачивая старые ранки до язв величиной с кулак, постоянно накручивая на них, словно спагетти на вилку. Лучшие и дорогие теряются впоследствии мелких, и, казалось бы, не значительных обид, но путем хорошо развитым воображение, многие фантазии становятся едва ли не разрушительные как для объекта, так и для самого выдумщика. Многие ли из нас способны действительно забыть старые обиды, не консервируя их, чтобы в будущем иметь возможность плеснуть это в лицо тому, кого вы когда-то думали, что простили. Чтобы уметь забывать, нужно иметь или запущенную форму склероза, либо же такую силу желания, что ею можно проломить стену толщиной в два пальца. Человеком быть больно и трудно, но действительно ценные вещи приобретаются путем решения множества запутанных головоломок, на которые жизнь не скупится. Чем дальше, тем спроса больше. Увы, такова цена: ты имеешь право считать себя Человеком, в обмен полностью оправдывая определение этого гордого звания.

Выстрелив свое коронное «упс», Ненависть нажимает на курок, выбивая на мишени 10 из 10. Я смотрю со стороны, надеясь, что она промахнется, но палец на курке даже не дрогнул, лишь поблескивали стекла темных очков, которые съехали на переносицу от усердия хозяйки. Она неожиданно повернулась, наставив дуло на меня и едко поинтересовалась: страшно ли мне. В данной ситуации, было бы глупо отрицать очевидное, ведь не страшно только покойникам и идиотам, но ни то, ни другое, не показалось мне привлекательным. Ненависть была напряжена, взмокла от усердия и попеременно возводила глаза к небу, словно просила прощения за пока не содеянное преступление. Ненависть не знает промаха. Она бьет точно в цель, проникая в душу и сердце, затопляя человека, словно вода тонущий «Титаник». Бесполезно кричать, звать на помощь, ибо в этой борьбе теа-а-тет, есть только ты и твоя Ненависть. Глупо пытаться винить айсберг, ведь он является лишь последствием глупости капитана и не более. Лишняя самонадеянность приведет лишь к тому, что корабль затонет быстрей, чем ты успеешь повторить собственное имя, которое вроде бы помнишь наизусть, но ошибешься на втором слоге, чувствуя на языке привкус знания и невозможности разомкнуть губы. Ты один. Победишь или сдашься? Выбор за тобой.

Когда человеку плохо, аналитические способности уходят на второй план, оставляя лишь чувство, что кроме меня любимого такой боли не испытывал и не испытывает. И пусть умом я понимаю, что этого лишь порезанный палец, человек с отрубленной рукой будет казаться лишь досадной помехой с маленькой проблемой. Ведь это МОЯ боль и МОЙ палец. Как только ты позволяешь себе маленькую мелочь, вроде самосожаления, она захватывает и засосавывает словно в болото жалости к себе, путь из которого выстлан отнюдь не красной дорожкой. По ночам ты можешь грызть подушку, утирать сопли о простынь, но с первыми лучами солнца ты должен улыбаться, потому что жалость к себе - самое худшее и низкое чувство, которое порождает зависимость в ряду с наркотической. И тогда ночь затянется, а простынь со временем придется не переставая выжимать. Сколь не был ты силен, но желание опустить руки проскальзывает даже у самых умудренных опытом. Такова жизнь. Потенциально сильных она ставит на ноги, гнилых безжалосто ставит на колени, опуская топор на приговоренную шею.

Нет никаких сомнений в том, что правда убивает. Нет секрета в том, что подозрения впрыскиваются в кровь, разрушая доверие по кирпичикам. Медленно, мучительно, доводя до полуобморочных рассуждений и разломленной психики. А чтобы выбрали вы? Умереть сразу, узнав правду или же мучиться в судорогах подозрений, будто исполосовывая себя на кожаные ремни, погибая раз за разом, пока медленно подбираетесь к истине? Забавней наблюдать за ложью, когда знаешь, в чем соль правды. Что лучше? Быть с розовой повязкой на глазах или же сдернуть в самый ответственный момент? Моя повязка упала давно, но еще не конец, последний удар за мной. Удар, который выведет правду из тени фальши на сцену к жаждущим зрителям. Правда с искореженным лицом и прокуренным голосом. Нужно лишь уметь ждать и улыбаться тем, кто воткнул нож в спину. До поры, до времени.