-

Весна - натужно скрипящий под потолком воздух, желание сбежать из дома и чисто выбеленные утра, каждой своей секундой будто понукающие: впиши кого-нибудь в свое сердце! Если бы мне приказали вывести собственную печаль в нечто ощутимое, я бы, ни секунды не колеблясь, указал бы на парное молоко. Вязкий, голубоватого оттенка сплин, приятно щекочущий ноздри запахом полевых цветов. На раз-два-три я влюбляюсь в девушек в свитерах цвета прелой травы, в юношей с излишне белой кожей, в голоса, руки, холмики сутылых плеч; но во всем вскоре примечаю изъян, во всем вижу помарки. Солнце, неловко подкрадывающееся к панелям домов, словно влюбленный мальчишка к карнизу своей возлюбленной, располосовавший шею ветер, необъяснимое сцепление шестеренок чувств в душе, предрекающее верное - весенний сезон открыт.

И ведь правильно говорит Оскар Уайльд - страдается мне вовсе не так, как хотелось бы. Я, верно, бессердечен; мне хотелось бы выплеснуться в боль, хотелось бы ворваться, врезаться в косяк страданий - но я неспособен и на то. Впрочем, едва ли кто обвинит меня в высокомерии и холодности моего сердца; я лихорадочно пытался уличить себя в чувствах, уличить в страдании, но все забывается, все проходит. Пусти меня в боль, непослушное тело! Я готов простаивать вечера на коленях, лишь бы чувствовать хоть что-нибудь, но происходит ровным счетом ничего.

упивайтесь и дальше жизнью закрывающейся скобки. я-то так не могу

О.Бальзак неизменно показывает, как чувство разрастается, подобно чудовищному раку, разъедающему души и, в конце концов, подавляет все.

Kids are on fire, in the bedroom
The cunt sits at his desk
And he's plotting away

The kids are on fire, in the bedroom

I'm 14, and you know,
That I've learned the easy way
Some stupid decisions
And with it a broken heart.

Меня очень досадует то, что прежние чувства, что обычно вздымала во мне весна, то безумное желание снюхать каждый клочок воздуха, та одержимость жизнью и влагой на улицах, та необходимость постоянно нести себя к кому-нибудь - все это пропало к чертям. Я в упор не узнаю себя - пытаюсь включить верную музыку и подтолкнуть себя к верному чувству, но я - отныне не я, я - кусок плоти, слоняющийся по любимым местам и пытающийся привести себя в чувство. Я не просиживаю последние уроки в ванной комнате белобрысого парня из школы, не убиваю вечера, вытянув ноги с чьей-то пропахшей древесиной и пылью (такой, знаете, особой пылью, оккупировавшей комнату в солнечные дни, легкой и карамельной) лоджии. Зато от гормонального обострения хоть прячься в чулан и сиди там до более-менее адекватной ситуации на улице, дабы не бросаться на каждого прохожего. Наверное, среди прочих это гордо именуется взрослением, но для меня подобное - чуть ли не первые всполохи Армагеддона, конец всего, ширящаяся со временем черная дыра во мне. Душа сходит на ноль; тело и его дрянная физиология затмевает все на свете.

Выходя в школу, я пытаюсь вдохнуть в себя целый мир, пытаюсь вдохнуть так, как было бы это проделано в последний раз, поднимаю глаза к небу цвета асфальта и местами - цвета собственных глаз, пытаясь вообразить себя по ту сторону горизонта. Но ничего не выходит, я ускоряю шаг, чтобы отвлечь себя от стыда; мне стыдно, мне невозможно стыдно за нерасторопность собственной души.

Not all of God's creatures come in pairs, you know
Not all of God's creatures come in pairs, you know
Not all of God's creatures come in pairs, you know
Not all of God's creatures come in pairs, you know

All my years, all my life
Oh, my God
All my life, on my ears
Like a knife
All of my life it
All of my life it
All of my life it was you

All my years, all my life
Oh, my God
All my life, on my ears
Like a knife
All of my life it
All of my life it
All of my life it was you

Что? Он поставил тебе лайк под аватаркой? Быстрее звони тамаде и не забудь поинтересоваться, какого цвета будет кафель в ванной; одновременно не забудь справиться и про имена детей. А, ребят, не забудьте ключевого: газон на даче будет настоящий или искусственный?

В последнее время все больше замечаю, что меня угнетает излишне солнечная погода, излишне жизнерадостные люди, излишне бодрая музыка, излишне хороший ход дел; мне хочется поскорее стряхнуть с себя эти радужные оковы и тотально осесть в собственной меланхолии. Так, стало быть, и люди, с которыми мне было исключительно хорошо, в сердце мне западают ненадолго - вечно я помню лишь тех, с которыми бился о стену головой.

Иногда меня огорчает то, что у меня будто нету сердца, я смущаюсь того, как некого неприятного дефекта. Но при единой мысли о том, что и мне в один пренеприятнейший момент придется влюбиться, становится не по себе; я отдам себя в лапы одной из самых величайших бессмыслиц, я вторгну себя в Любовь, бесцельней которой нет ничего на Земле.

Я - порождение века, я - молочные зубы на кровоточащих деснах эпохи, крохотная ячейка общества, что никогда не перережет оному глотку, двести восьмая кость, охотник, что вовсе не желает знать местоположение фазана. Я обвит собственной неприкаянностью и бесполезностью - во мне нету и толики смысла. Куда охотнее я представляю себя посреди толпы, скандирующей "Распни его!", куда яснее вижу себя, сложившего голову за идею. Но мой век вовсе того не требует - благородные деяния сводятся к верно посчитанной сдаче и чаевым сотруднику придорожной забеголовки, весь мой запал, все мои стремления сведут меня к тарелке с рассольником и плачущему ребенку за пазухой.

То, что иным благовоспитанным гражданам представлялось единственно верным образцом существования, мне казалось сущим адом. Люцифер ныне разжалован; на его место водворен дородный чиновник, выдающий субсидии крохами. То, что прочим казалось истинно подлинным обличием жизни, для меня было подобно дулу к виску, я упорно не мог осознать, что заставляет людей лезть на самодельный рожон, слепленный из работы в офисе, безвылазного прозябания в мегаполисе, троих детей и стабильной заработной платы.

Складывается ощущение, будто каждый человек всеми своими чреслами испокон веков стремился к страданию, желая обладать тем, что столь ненадежно и недолговечно. Люди стремятся любить (но не стоит забывать, что любая женщина вскорости изменит тебе), стремятся нажить имущество (но любой сарай сгорит), стремятся продолжить свой род и заронить частицу себя в иной организм (но ребенок твой рано или поздно покинет отцовский дом, предав все забвению). К чему все эти бесконечные желания обладать, обладать и тысячу раз обладать? Я избегал мысли и избегал страдания, упорно сопротивляясь каждому, кто стремился создать между нами некое подобие привязанности, побочные эффекты жизни вроде любви и дружбы меня страшили, особо опасные мысли я огибал, словно острые углы, лавируя и принюхиваясь; я уходил, я бежал, я подбирал полы собственного пиджака и сиюминутно пытался удалиться.

В такие утра я словно выпадаю из временного континуума, минуты, словно шелуха (или эполеты), безмятежно возлежат на моих плечах. И я невольно улыбаюсь той мысли, что, включи я на всю громкость Animal Джаz, забудь выпрямить волосы и натяни изрезанные нынче узкачи; побеги я на балкон с томиком Брэдбери за пазухой и силься я, подобно побитой об лед рыбе, пронзить каждую клеточку сорокакилограммового тела апрельским воздухом, то, быть может, мне и удасться на пару секунду вырваться в какой-нибудь 2010. Времени-то не существует.

1995 is missing buses
it's walking 15 miles to see your love
it's knowing you're alive through all the fuzz
it's never coming down from going up

1995 is cutting classes
it's sitting over coffees talking indie treats
it's the mere sensation of being the first one that you see
when morning opens up the skies
you see me when daylight opens up your eyes

and though I'm happier now I always long somehow
back to 1995

all my friends have different plans to make their lives worthwhile
some for the better
some for worse
some have gone to different cities searching every mile
for missing pieces that will make a whole

толстые белесые икры одноклассницы отбивают аппетит минимум на месяц

02-01-2013

С самого рождения своего я не любил ни единого человека, зато души не чаял в собственных чувствах к людям, что были выцежены чуть ли не через самое крохотное сито в мире.

После выхода из материнской утробы я упорно не находил себе места; периодически мне доставляло удовольствие внушать самому себе, будто я влюблен. Я просто хотел казаться живым, понимаешь, о чем я? Я любил чувствовать себя заложником страстей, что были недоступны моему тщедушному рассудку; я любил единственно ради того, чтобы занять себя, чтобы не отощать от отчаяния.

Я упорно не желал понимать, какая такая сила тяготеет над людьми, отчего их изъяны льнут друг к другу, как их не ставят в тупик эти омерзительная погоня за довольствием, то противное ощущение полной отдачи себя ближнему. Подумать только! Все эти люди пытаются лишь разделить с кем-то ответственность за собственную жизнь, всучить свое жалкое существо в первые же руки, лишь бы не чувствовать то чувство невесомости, что захлестывало меня, стоило мне открыть глаза поутру, чувство тотального отсутствия опоры, что кружило мне голову, что было самой прекрасной музыкой, служившей абажуром для сердца, лишь бы не касаться того, чем упивался я долгие годы.

За все годы жизни тошноты я не испытывал лишь с единицами, незыблемого счастья достигал, лишь оставшись в одиночестве.

Внешне из себя я представлял пустоту, что прихотливо меняла форму год от года. Для людей я был абсолютно бесполезен; выверни я себя наизнанку, вырви я, подобно Данко, сердце, что с годами превратилось в пылающий уголь, едва ли мои личные дела обстояли лучше, чем сейчас. Чувствовать мне было явно не к лицу: я знал и то, что неспособность поделиться с близким тем, чем хотелось бы, что так мучила окружающих, была обусловлена простыми физическими законами.

Но больше всего меня забавляла та четкая грань, что пролегала между ответвлениями чувств. Да, представь себе, люди додумались и до такого! Друзья, видишь ли, ответственности друг за друга не несут, выходит, их страдания (да, именно они) несут индивидуальный характер. Каждый заточен в собственный кокон из чувств, предел которому - лишь протянутая на миг рука, которая через секунду вновь замыкалась по тьме. Влюбленные же мучаются бок о бок и дышат одной и той же гнилью, притеревшись друг к другу в темном углу, под одним и тем же настилом страха! Понимаешь? Добровольно швырнуть друг дружку в огонь! Добровольный совместный скат в ад.

Чувства, по людскому мнению, облагораживали их и прибавляли некой осмысленности, ха, да как бы не так! Осмысленность - а я знал это - достигалась лишь в страдании, держала всю твою суть, как самый жесткий и неудобный корсет, но тем не менее - держала. Но я предпочитал помалкивать об этом. Мир бы попросту не вынес действительной, цельной осмысленности и остался бы при своих убеждениях.

Представьте, какая незадача: смысл жизни найден, наука в замешательстве, континенты в панике, чувства, ради которых было загублено столько жизней и написано столько сонет, теперь не более, чем крохи с обеденного стола галактики. Людям просто не следовало бы знать об этом; смысл, так бессовестно ворвавшийся в наши жизни, попросту бы изничтожил всех и вся.

Итак, представьте: смысл жизни найден. Помыслы о светлом будущем - не более, чем язва на морде настоящего. Смысл жизни найден; теперь же пришла пора исторгнуть из него его изуверскую начинку. Но кто бы принялся за это? Решительно не вы.

Решительно не я.

that you’ll go to hell if you have fun this evening