чужое небо

Заглянула в популярное, а там все облеплено "диетой до лета". Женщины, вы сошли с ума? Если вы хотите чувствовать себя привлекательной, стройной, неотразимой и приковывать восхищенные взгляды, работать над собой нужно постоянно, а не за один месяц до лета. Женщина только тогда считается красивой, когда она следит за собой. Всегда. Не для того, чтобы не пугать пляж жирными ляжками, а для того, чтобы знать, ты - восхитительна. Все эти "спортсменки", усиленно качающие пресс, выискивающие в интернете кучи диет и ежедневно взвешивающиеся, просто отвратительны. Превосходно выглядеть ты обязана в любое время года в любой ситуации. Тем более, за месяц вы все равно ничего не исправите, жирные идиотки.

И в этом вся суть нашей повсеместной трагикомедии.Мы ведь, черт побери, именно тот тип людей, который цепляет своей независимостью. Отвратительным набором привычек творящего идиота, вечным комплексом одиночки и мечтательным взглядом, принуждающей нас к самой себе свободой - неизменной и незаменимой частью творческого организма.Потеряешь хоть грамм, хоть крупинку ее частички - и весь привычный, устаканившийся и оттого такой надежный образ мгновенно даст небольшую трещину. Совсем небольшую, но уже достаточную для того, чтобы лучший друг после репетиции насильно потащил тебя в бар, в который вы обычно рвались со всех ног вдвоем, а небесное твое откровение сократило количество ваших встреч как минимум вдвое.И ты думаешь - Господи, что же я делаю?!- потому что, когда тебе разбивают голову монтировкой, не надо думать о монтировке! Надо думать: "Черт, а вот это бы я записал!"Но в твоих глазах уже полным ходом плещется вечность, и лучше тебе, приятель, пока не поздно, позвонить Ирландцу.

Всем людям очень тяжело. Они устают от слабостей друг друга, несовершенств, ошибок, истерик, непредсказуемого поведения. Безумно хочется просто повернуться спиной и уйти на все 4 стороны, подальше от окружающих. В той же мере и другие люди устают от нас, якобы мягких и пушистых, а на самом деле колючих и противных. Надо терпеть и беречь друг друга, не думая о себе. Другого выхода попросту нет, иначе сумма общей боли будет с каждым годом возрастать, пока не станет критической.

они не лежали в ванной.
не падали с окон
их не находили с шеей рваной

не использовали в качестве
скальпелей стекла

они не падали с крыш
не стреляли себе в голову
они все еще не ушли
сделали лишь шаг в сторону

они не втыкали шприцы
не разбивались на магистрали
они никогда не умрут.
они никогда не умирали.

так и живём - прикрываясь диагнозами
и нервами
судим по почерку, выправке и породе.

помни, что лучшие вечно
уходят первыми,
а самые лучшие, милая, не уходят

– Особо же почтим память сынов нашего учебного заведения, отважно поспешивших на защиту родины и не вернувшихся с поля чести. Двадцати одного юноши нет среди нас, двадцать один боец погиб смертью славных в бою, двадцать один герой покоится во вражеской земле, отдыхая от грохота сражений, и спит непробудным сном под зеленой травкой…

Раздается короткий рыкающий смех. Директор, неприятно пораженный, замолкает. Смеется Вилли, который стоит грузной массой, точно платяной шкаф. Вилли красен, как индюк, – так он рассвирепел.

– Зеленая травка, зеленая травка… – заикается он. – Непробудным сном… Покоятся… В навозных ямах, в воронках лежат они, изрешеченные пулями, искромсанные снарядами, затянутые болотом… Зеленая травка! Сейчас как будто у нас не урок пения…

Он размахивает руками, точно ветряная мельница в бурю:

– Геройская смерть! Интересно знать, как вы себе ее представляете! Хотите знать, как умирал маленький Хойер? Он целый день висел на колючей проволоке и кричал, и кишки вываливались у него из живота, как макароны. Потом осколком снаряда ему оторвало пальцы, а еще через два часа кусок ноги, а он все еще жил и пытался уцелевшей рукой всунуть кишки внутрь, и лишь вечером он был готов. Ночью, когда мы смогли наконец подобраться к нему, он был уже продырявлен, как кухонная терка. Расскажите-ка его матери, как он умирал, если у вас хватит мужества!

Директор бледнеет. Он не знает, как ему быть: стоять на страже дисциплины или воздействовать на нас мягкостью. Но он не успевает прийти к какому-либо решению.

– Господин директор, – говорит Альберт Троске, – мы явились сюда не для того, чтобы услышать, что мы сделали свое дело хорошо, хотя, к сожалению, и не сумели победить. Нам на это начхать!

Директор вздрагивает, с ним вздрагивает вся коллегия педагогов, зал шатается, орган дрожит.

– Я вынужден просить… хотя бы в смысле выбора выражений… – пытается протестовать директор.

– Начхать, начхать и еще раз начхать, – упорно повторяет Альберт. – Поймите же, годами только это слово и было у нас на языке. Когда на фронте нам приходилось так мерзко, что мы забывали всю ту чушь, которой вы набивали нам головы, мы стискивали зубы, говорили «начхать», и все снова шло своим чередом. А вы будто с неба свалились! Будто ни малейшего представления не имеете о том, что произошло! Сюда пришли не послушные питомцы, не пай-мальчики, сюда пришли солдаты!

– Но, господа, – чуть не с мольбой восклицает директор, – это недоразумение, досаднейшее недоразумение…

Ему не дают договорить. Его перебивает Гельмут Райнерсман; в бою на Изере он вынес из тяжелейшего ураганного огня своего раненого брата, и пока дотащил его до перевязочного пункта, тот умер.

– Они умерли, – дико кричит он, – они умерли не для того, чтобы вы произносили поминальные речи! Умерли наши товарищи, и все тут! Мы не желаем, чтобы на этот счет трепали языками!

Сегодня в руки попала книга: до двадцать первой страницы скучно, а после словно пришили к сердцу стежками черных жестоких букв.

Сюжет знакомый, как будто списан, но где я раньше читал - не помню. Герои ходят в нарядных платьях, в перчатках прячут прохладу рук.

На лицах мягко сияют маски, но взгляд героев прохладней стекол. На мир – сквозь линзу и глянец фото, да через город кривых зеркал.

Герои мчатся на встречу жизни, смеются, томно смакуя счастье, и каждый знает, что он счастливый, пока не кончится этот бал.

Про них читая, я слышал зависть - она твердила, а вот бы с ними кружиться в маске в прекрасном зале, надев одежду на тысяч сто.

Герои тоже меня читали, отбросив маски в пустой постели, и каждый думал: Не стоит, парень. Такое небо, увы, ничто…

вместо зубной щетки сжимать руками прутья железной клетки
в аду нет места демонам, и оттуда уходят редко
а нас здесь таких легион, и нам всем давно не больно
никто не уходит, ведь остались мы все добровольно.

Я не хочу больше давать людям советы по поводу их отношений. То есть, если вы придете ко мне и скажите "я вот люблю его жутко, мне с ним так хорошо, но я не знаю, что делать, потому что моя мама этого не одобряет", я, конечно, скажу вам, чтобы вы плевали на мнение своей мамы и оставались с ним, пока не поймете, что мама была права. Но лезть в отношения, разбираться, кто кого насколько любит, что с этим делать, как поступать, какие слова лучше сказать я не буду. Все это глупости, что со стороны виднее. Ничерта не виднее. Это твое сердце, твои чувства, твой человек. Почему кто-то другой должен решать за тебя, что со всем этим делать?! Дело не в том, что я устала, стала еще более эгоистичной или просто не хочу никому помогать, вовсе нет. Просто каждый должен сам принимать решения, сам совершать свои ошибки, сам учиться на этом опыте, стать наконец самостоятельным. Хватит воспитывать взрослых детей. Пора бы им научиться жить.

Финал у любой из счастливых историй,
Однообразен и пресен.
Волга впадает в Каспийское море,
Люди впадают в депрессию.

от смерти и в небо.
не так ли мы жили,
в руках сжимая комья сырой земли?
говорят,
что душа моя покрыта пылью,
и судьба водит тростью в этой пыли.
говорят,
что я весь изнутри абсолютно чёрный,
и за слово хватаюсь, как за ариаднову нить.

вокруг сжимается город чёртов,
хрустит стекло, скрежещет сталь о гранит.

я касаюсь слова, как касаются Бога.
и расступается город, обнажая тыл.

—Да что вы все время вместе, влюбились что ли?!

Она собирается рассмеяться в лицо этому глупейшему предположению.
Но, вместо этого, оборачивается к нему, чтобы посмотреть на его реакцию.

Он собирается сказать тысячу колкостей, чтобы такие глупости больше не приходили никому в голову.
Но, вместо этого, поворачивает лицо влево, чтобы заприметить выражение ее лица.

Взгляды сталкиваются, смех и остроты застывают на губах.

Если бы это написала не я, они, безусловно, жили бы долго и счастливо, нарожали кучу детей, построили дом своей мечты и ездили бы каждое лето на море.
Но, вы ведь достаточно знаете меня?
Через месяц они расстались, он выбросился из окна, она поседела, когда услышала об этом в новостях.
Больше никто никогда не спрашивал у нее "Да что вы все время вместе, влюбились что ли?!".

Здравствуй, Мадлен. Знаешь, здесь чертовски холодно. Папа наряжает меня в самые теплые свитера, руки запутываются в них. Мама постоянно заваривает горячий чай, а после особенно долгих прогулок - шоколад. Знаешь, здесь чертовски страшно. Особенно на закате. Мне кажется, что небо красное не от солнца, а от крови каких-то небесных людей, которых мы не видим. Знаешь, здесь чертовски пусто. Ты уехала, и я не знаю, чем себя занять. Хожу по нашему любимому саду, но даже груша со мной не разговаривает. А ведь она всегда радовалась, когда мы приходили вдвоем, помнишь? Папа как-то сказал, что во всем виноват северный ветер - он заставляет деревья засыпать на зиму. Но я не пойму, как ветер может быть в чем-то виноват, он ведь такой веселый, хоть и клюет в щеки, иногда очень больно. Возвращайся скорее, Мадлен, я так хочу, чтобы зима закончилась.

_______

Здравствуй, Мари. Пей больше чая и еще больше шоколада, слушайся папу и надевай самые теплые свитера, чтобы не пришлось потом пить горькие лекарства. Какие книжки мама читает тебе на ночь? Мне бы хотелось, чтобы и мне она их потом прочитала. Когда я вернусь.

_______

Привет, Мадлен, я уже почти взрослая и пишу тебе сама. Только буквы получаются немного кривые, но ты же поймешь -ты всегда меня понимала. Почему ты написала такое короткое письмо? Я думала, ты видишь там очень много красивых мест и расскажешь мне о каждом из них так, как ты умеешь - чтобы я закрывала глаза и чувствовала, что сама нахожусь там. Представляешь, мне подарили Маркиза. Он еще очень маленький, но, когда он чуть-чуть подрастет, я научу его писать и мы будем отправлять тебе письма вместе. Если только он не засыплет всю бумагу своей шерстью, она и сейчас с него лезет "со страшной силой" (мама недавно так сказала, а я не поняла, как сила может быть страшной?). Я так рада, что весна уже почти пришла и иногда из-за туч выглядывает солнце. Папа говорит, что если есть солнце, значит, груша скоро проснется. Я буду приходить к ней вместе с Маркизом, садиться на нашу с тобой любимую лавочку, и мы с грушей будем вспоминать тебя и думать, как тебе там живется. А мама мне читала тогда историю про какого-то мальчика, у которого не было родителей, но зато он был волшебником. Мне кажется, когда мама обнимает тебя утром, это лучше волшебства. И зачем тебе, чтобы она прочитала эту книгу, ты ведь уже совсем большая? Когда ты уезжала, ты читала все книги сама очень быстро, а сейчас, наверное, можешь читать так же, как папа. Прости, Мадлен, у меня уже рука устала писать, да и Маркиз почему-то прыгает, наверное, думает, что груша уже проснулась - я пойду проверю, а мама пока отнесет письмо на почту. Напиши мне побольше. Я хочу, чтобы ты поскорее вернулась.

______

Знаешь, Мари, здесь весна уже давно пришла и я могу почувствовать запах цветущей абрикосы - это такой оранжевый фрукт, наверное, очень вкусный, раз он цветет самый первый и так приятно пахнет. Здесь очень много высоких домов, очень высоких, ты таких и не видела. И все они сделаны из какого-то специального камня, который долго стоит, но совсем не красивый. Я так скучаю по нашим маленьким красочным домикам. Зато здесь много деревьев, а вчера я нашла восхитительный пруд, прямо на его берегу растут огромные ивы (так они называются), у которых ветки тонкие и гибкие и спускаются прямо в воду. Тебе бы очень понравилось, если бы ты увидела. И небо здесь такое яркое, даже если солнце не светит, что глаза жмурятся и слезятся. Но на него все равно хочется смотреть и улыбаться, потому что я так люблю весну.
Знаешь, Мари, у меня здесь совсем мало денег, поэтому я не пишу тебе больших писем - мне приходится платить за каждое слово. Знаешь, Мари, я, наверное, не вернусь домой. Знаешь, Мари, я так боялась тебе сказать, но я совсем ничего не вижу. Перед моими глазами только темнота, они больше не могут смотреть. Не знаю, как еще тебе объяснить, чтобы было понятно. Я никогда не увижу тебя, девочка моя, даже если вернусь. Поэтому я останусь здесь, так я хотя бы могу получать от тебя письма. Поговори хорошенько с грушей, может быть, вы придумаете, как снова заставить мои глаза смотреть. Я так люблю тебя, сестренка.

Никому не вручай себя: «Вот я, вот моя любовь – я открылся тебе, делай со мной, что хочешь». В этом нет силы – только слабость. А еще эгоизм и желание быстрого результата. Ты примешь любое мое решение? А я не хочу ничего за тебя решать. Я когда в метро захожу, и много свободных мест – я не могу сразу выбрать, куда мне сесть, и пока я, замешкавшись, соображаю - они все уже заняты, понимаешь? Я мало сплю, много курю и делаю глупости. Я до сих пор не решила, кем стану, когда я вырасту, а ты просишь решить твое.

Уже третий человек, у которого он интересуется, есть ли у марсиан котики, скептически спрашивает, а есть ли марсиане. Что за бестактность - сомневаться в существовании собеседника?