Грусть

"Мамаша Кураж и ее дети"

"Страх и отчаяние в Третьей империи"

Это маленький совершенно цикл Брехта, состоящих из 24 одноактовых пьес.
Так вот, что я думаю: вот это должны прочесть все и каждый, в обязательном порядке. Потому что этого не вычеркнуть, это было, и было именно так.

Я начала реветь еще днем, сидя в холодной аудитории, на любимом предмете. Женщина эта вот уже вторую пару выворачивает меня наизнанку, понимаете? Меня трясло, знобило, были порывы к слезам, я слышала как всхлипывает Енот рядом и растирает пальцами по щекам.
Слушать о гитлеровской Германии очень страшно, не представляете как страшно. Еще страшнее, когда предоставляют подробности. Этот цикл - это подробности. Женщина остановилась на нем, рассказала сюжет нескольких пьес, и стала сравнивать с современностью, с нашей чертовой проклятой современностью, в которой все повторяется, в которой все это начинается заново. Вы понимаете?
У меня в целом всегда одна реакция на эту тему, судорожные рыдания и ужас. Я смотрела вчера отрывки про Освенцим и спасло меня только время, больше 3 минут я бы не выдержала. А теперь представьте 24 пьесы о жутчайшем явлении в истории человечества.
" Брехт показал, как фашизм вторгся во все области жизни, как он отравил и разрушил самые интимные человеческие отношения": когда родители подозревают сына в донесении, любимый человек становится пугающе далек, ни единого слова произнести невозможно, хозяин разоренной и обедневшей в пору нищеты мясной лавки вешается на ее прилавке с табличкой на шее "я голосовал за Гитлера".
Это все не трогает, а как-то внутрь тебя залезает и разрастается до необъятности, давя на все слабые места твои, нажимая и выворачивая.

Я не хочу обсуждать это, потому что согласна и верю. На этом нужно поставить точку. Никаких иных мнений.

"На пути столько заманчивых станций, кажется, что только на минутку зайдешь отдохнуть, а там не хватит силы выбраться на настоящую дорогу, махнешь рукой и останешься"
Марина Цветаева

Вот этого я и боюсь, боюсь и не вырваться, а если вырвусь, так остаться на первой же станции, не найти себе места, не успокоиться.
Я читаю русскую литературу и ужасаюсь просто, вы представляете себе как это, очнуться на смертном одре, когда тебе полшажка осталось, вот-вот и там будешь, а ты вдруг только-только глаза продрал, посмотрел на себя, на свою жизнь и словно шепчет кто-то, кто внутри тебя мол а что все это было? А была фальшь, фальшь, фальшь, сплошное притворство, "легко и приятно" жить было, когда нужно вовсе не это, подчинение каким-то условностям было, когда без них тебе проще и свободнее, а больше ничего не было, и не то, что не было, а больше ничего не осталось, сейчас ты умрешь, семья твоя утрет первые слезы и спокойно выдохнет, и от тебя ничего нет, ни внутри, ни снаружи.
Это даже не пугает, это отчаивает как-то, из-за этого хочется биться, лишь бы не как рыба о стекло, а чтобы что-то выходило, делалось, исправлялось.
И дело вовсе не в русской литературе, все дело в жизни. Покоя не будет и быть его не должно.

Мне БОЛЬНО, понимаете? Я ободранный человек, а Вы все в броне. У всех вас: искусство, общественность, дружбы, развлечения, семья, долг, у меня, на глубину, НИ-ЧЕ-ГО. Все спадает как кожа, а под кожей — живое мясо или огонь: я: Психея. Я ни в одну форму не умещаюсь — даже в наипросторнейшую своих стихов! Не могу жить. Все не как у людей. Могу жить только во сне, в простом сне, который снится: вот падаю с сорокового сан-францисского этажа, вот рассвет и меня преследуют, вот чужой — и — сразу — целую, вот сейчас убьют — и лечу. Я не сказки рассказываю, мне снятся чудные и страшные сны, с любовью, со смертью, это моя настоящая жизнь, без случайностей, вся роковая, где все сбывается.
Что мне делать — с этим?! — в жизни. Целую — и за тридевять земель, другой отодвинулся на миллиметр — и внутри: «Не любит — устал — не мой — умереть». О, все время: умереть, от всего!
Этого — Вы ждали? И это ли Вы любите, когда говорите (а м. б. и не говорили?) о любви. И разве это — можно любить?!

МЦ (Из письма к А.В.Бахрау)

Енот сказала, что даже эта моя слабая попытка быть нормальной провалилась.
Да, у меня очки с черепами!

"Носорог "
Э.Ионеско

О, чего-то подобного "театру абсурда" точно никогда не было!
Очень тонко. И очень круто.

"Кто боится Вирджинии Вулф"

Читать!!! Бегом отыскать эту пьесу и читать взахлеб!
Это три действия жутчайшего напряжения, а на последнем ты перестаешь моргать, дышать и только издаешь тихие стоны, облизывая кровь с закушенной губы. Вот такое она творит. Здесь нет интереснейшей игры действия, все действия строго словесны и внутренни. Просто дом, просто две семейные пары, просто разговоры. А такая тотальная разобщенность, такое страшное одиночество. Игры совсем взрослые и неимоверно по-детски жестокие.

Слово "гениально" скоро опошлится совершенно, но я другого здесь не подберу. Это до дикости круто. Хочется скупить ее в книжных вариантах и всем тыкать под нос мол почитай, узнай, на вот, глянь, что происходит с нами всеми.
А происходит именно это. Все такими стали. По живому режут, забавляются. А сами сидят по своим углам, коленочки обнимают, большой палец в рот суют и хнычут, потому что одни, одни, одни.

В общем, вы меня поняли. Взяли ее и читать немедленно!

Юноша, который уделяет мне слишком много внимания, увлекается мотоциклами. Увлекается, наверное, слабо сказано, потому что они ему и мать, и отец, и родной сын.
И меня злит это до невозможности. Он любой разговор сводит к этой своей страсти, подробно все мне рассказывает, описывает, жалуется. А меня раздражает и злит. Я терпеть этого не могу, благо ему не слышен скрежет моих стиснутых зубов, когда в очередной раз заикается мол на улице дождь страшный, а мне так обидно и хочется покатать.
И вот беснуюсь-беснуюсь, а сама думаю, что меня никогда не раздражала любовь и отдохновение Н. к боксу, и нравилось, когда он рассказывал, описывал разновидности и детали. Это было немного страшно, но жутко интересно. И нервно ожидалось смс после очередного боя с тем, как же все прошло. Все это затягивало, интересовало, увлекало.
И точно так же с книгами. Я могу любой разговор тоже свести к ним. И обожаю о них разглагольствовать. И мы с Н. могли часами обсуждать романы и их идеи.
Выходит, что объяснение моей жутчайшей скуке к области мотоциклов лишь одно. Но давайте я не буду его называть.
Этого не побеждает даже страх упустить, не найти и т.п.

"Розенкранц и Гильденстерн мертвы"

Сначала я глупо покусилась на название, потом на размер, потом на жанр и только потом увидала, что перевел ее Моя Самая Большая в Жизни Любовь - Иосиф Бродский.
О, какое это чудо!

"Колыбель для кошки"

Для тех, кто не ведает: "колыбель для кошки" - такая себе ложная игра в веревочку, наматывающуюся на руки, мол погляди, внутри лежит котенок и нужно действовать очень аккуратно. Ложная, потому что никакого котеночка там нет, как нет и колыбельки. И главный закон религии этой книги - ложь, все, что вы видите здесь - ложь. И только она ведет к истине, к пониманию.

Читается это безумно легко, главки совсем крохотные и пробегаются глазами за секунду. И так же безумно интересно.
Вообще я в жутчайшем восторге!
Вместе и Ионой-Джонсом, который медленно и постепенно постигает религию Боконона, ты и сам постигаешь ее, настолько она убедительна. Ты погружаешься во все ее заповеди и начинаешь верить - а может все и вправду так? Но Боконон не утверждает, что все так, более того - он утверждает обратное, "я даю вам ложь", или что-то вроде того. Там на лжи все. Но ложь эта такая истинная, что никакая правда рядом не стояла.
Но отнюдь это не философский трактат, а по сути - антиутопия (какая-то нездоровая у меня любовь к ним), в сложном переплетении познания, ужаса (над чем именно работал доктор Хониккер?), реалий, происходящих и творящихся в Мире.
Может я слишком запутанно излагаю, но читайте это! И вы почерпнете для себя столько нового, полезного и удивительного, сколько вообще можно ложкой съесть из одной книги.

Желание сесть в поезд/автобус/машину и уехать отсюда настолько сильное, что отсутствие денег - благо. Иначе я не дождалась бы даже конца мая, а прямиком на несколько дней отчалила.
Я всегда любила сам процесс дороги, это некое ожидание, оно же всегда ярче самого события, вот и дорога им наполнена, тебя трясет в пути и думается мол а что же будет там, строятся какие-то планы, прикидываются действия, слова, улыбки. Все получается вовсе не так, но это и к лучшему.
По сути, я дома только 4 месяца, а мне так опротивело уже, такое ощущение, будто приросла к этому стулу, этой комнате, этому городу, в котором даже не хочу быть. Это все дом и в него хочется возвращаться, но возвращаться это же совсем другое. Хочется искать свое место.
А у меня корни пущены.
Не хватает насыщенности жизни, людей, взглядов, потрясений. Меня потрясает обычно все до последней мелочи, какая-то чеховская черта - написать рассказ о стоящей на столе чернильнице, знаете, при условии, что чернильница эта будет совершенно чужая, на совершенно чужом столе, в совершенно чужом городе.
У меня зависть к прошлогодней себе. Год назад в это время я только готовилась переживать столько разного, ничего абсолютно не подозревая, зевая и жалуясь.
Ждать не так уж плохо, если не бояться погрязнуть в корневищах привязанности еще больше, а я боюсь.

"Казаки"
Л.Н.Толстой

Какое число сегодня? Конец апреля? А сегодня была настоящая майская гроза, впервые заметила, никогда раньше не видела, не хотела видеть, не знаю. А тут мы сидим в этом туманном филологическом полумраке, обсуждаем Первую мировую войну, "Прощай, оружие!", и на фразе о том, что через всю книгу проходит мотив дождя, везде, героя преследует он, и в конце, когда Генри выходит из больницы пустой совершенно, больной, идет дождь, и вдруг за окном как хлынет, стеной непробивной, молния, гром, шум, и все это навалилось, словно только и ожидало, два дня подготавливалось.
Женщина рассказала, как только в прошлом году она вдруг остановилась, подняла голову и подумала, что а ведь это просто дождь, настоящий майский, и просто ветер, который обычно так раздражает, только и всего, ветер, и дышится так легко как-то, вдыхается, очищение, катарсис - протяни руку и дай ему войти в тебя.
А я видела только внешнюю сторону всего. Первая майская гроза, Катерина, погубившая себя в эту самую грозу, вспомнилась, свежесть, чистота. Но все мимо. Я не ощущаю катарсиса, мне не становится легче, не дышится, ничего не упрощается.
Что сделать, чтобы протянуть руку и вдохнуть?

Женщина, кстати, говорила еще, что мы такое поколение, которое видит, или должно видеть больше, замечать, осмысливать, и, самое главное, доносить. Она ужасно много льстит нам.
А мне и тут внешняя сторона только - как писать так, чтобы был смысл, чтобы раскрыть то зерно, которое есть сейчас, ново, не пошло, идейно. Терпеть не могу банальностей, простых истин, известных всем и каждому. Древние давно рассказали все, и давно все узнали. Но и сейчас так много того, что можно открывать и открывать. А я боюсь, что не выйдет, боюсь опошлиться и сделаться толкователем основ.

Не будет здесь обобщения, я писала о грозе. Так вот: Г р о з а.

"Прощай, оружие!"

Хэмингуэй, пожалуй, единственный, к кому я очень неоднозначно отношусь. Т.е. его произведения, как романы, так и рассказы, очень легко читаются, безумно интересны, прозрачны в смысловом плане (отнюдь не все), но. Это, знаете, немножко странная манера письма, диалоги у него неправдоподобные, не в плане содержания, с этим все отлично, но в том плане, что в жизни люди так не разговаривают, у него нет описаний чувств совершенно, но ужасно детализировано описание действий, нужно быть готовым увидеть в этом романе целый абзацы, где фраза построена примерно так: "сделал то, и это, и это, и то, и то, и это…", чувства проскальзывают в диалогах, в потоке сознания, в действиях, само собой.

Читать его нужно с "красным вином, хлебом, сыром, скверным кофе", а еще свежим воздухом, чтобы все это переварить. И если сначала он аппетитненько усваивается, то вы должны уразуметь сразу - к концу романа кусок в горло не полезет (откровенно говоря, на последней главе меня немного мутило, но это скорее личностное восприятие ситуации).

"Вот чем все кончается. Смертью. Не знаешь даже, к чему все это. Не успеваешь узнать. Тебя просто швыряют в жизнь и говорят тебе правила, и в первый же раз, когда тебя застанут врасплох, тебя убьют" - это было бы банально, прозвучи оно сейчас, и в другом контексте, но давайте не забывать, что Хемингуэй пишет о войне, что он не боится показать ее абсолютно не героическую сторону, и не сторону сильных призывов, а ту ее часть, где люди боятся, дезертируют, наносят себе увечья, чтобы не попасть на фронт.

Совершеннейше не могу понять люблю его, или стерильно уважаю как одного из Великих.
А еще Хэмингуэй же такой мужчина!!!