Imaginations from the other side.

Предметы, на кои направлена моя познавательная/любая другая интенция, констатируют мое небытие. Они отказывают мне в существовании. Они заявляют: "Это не ты, это я, тебя здесь нет". Мы находим свое отсутствие и отчуждения во всех явлениях, событиях и фактах окружающей нас действительности. Нас нет у самих себя. В ужасающем многообразии различных проявлений жизни, мы оказываемся не в состоянии отыскать себя, мы нигде себя не находим. Мы чужды сами себе. Мы находим свое несуществование во всех процессах жизнедеятельности в самом широком понятии. Я бы назвала это апофатической антропологией. Порывая с традицией Хайдеггера, я бы охарактеризовала человека не как присутствие, но как отсутствие.

С. Рыбакова: "…Я тень столба".

Я даже не тень, я отблеск отблесков в бесконечной регрессии.

Может снова начать писать? Я подумала и вспомнила пароль сразу. Писать для чего, острая ли потребность. Или писать для кого. Нет, вопрос глупый, отметем его в сторонку. Вряд ли для кого-то конкретного, частного или публичного, просто потому что. Ощущаешь необходимость. И тут тоже промах, нет, не ощущаю, не считаю правильным, вообще не считаю. Потому что происходит.
Рассказывать о событиях, фактах или переживаниях - самое безблагодатное занятие, не потому, что я презираю людей, а потому. Выдумавать - что-то уже более вразумительное.
Даже перечитывать не хочется свои старые письма. Сгорю от стыда и злости. "Самой холодной зимой я ухнал, что внутри меня непобедимое лето". Слышал миллиарды раз. Но, сейчас стало понятно.

Во многом знании — немалая печаль,
Так говорил творец Экклезиаста.
Я вовсе не мудрец, но почему так часто
Мне жаль весь мир и человека жаль?

Природа хочет жить, и потому она
Миллионы зерен скармливает птицам,
Но из миллиона птиц к светилам и зарницам
Едва ли вырывается одна.

Вселенная шумит и просит красоты,
Кричат моря, обрызганные пеной,
Но на холмах земли, на кладбищах вселенной
Лишь избранные светятся цветы.

Я разве только я? Я — только краткий миг
Чужих существований. Боже правый,
Зачем ты создал мир, и милый и кровавый,
И дал мне ум, чтоб я его постиг!

Заболоцкий

Неправда, что время уходит. Это уходим мы. По неподвижному времени. По его протяжным долинам. Мимо забытых санок посреди сибирской зимы. Мимо иртышских плесов с ветром неповторимым. Там, за нашими спинами, — мгла с четырех сторон. И одинокое дерево, согнутое нелепо. Под невесомыми бомбами — заиндевевший перрон. Руки, не дотянувшиеся до пайкового хлеба. Там, за нашими спинами, — снежная глубина. Там обожженные плечи деревенеют от боли. Над затемненным городом песня: «Вставай, страна-а!..» «А-а-а-а…» — отдается гулко, будто в пустом соборе. Мы покидаем прошлое. Хрустит песок на зубах. Ржавый кустарник призрачно топорщится у дороги. И мы на нем оставляем клочья отцовских рубах и надеваем синтетику, вредную для здоровья. Идем к черте, за которой — недолгие слезы жен. Осатанелый полдень. Грома неслышные гулы. Больницы, откуда нас вынесут. Седенький дирижер. И тромбонист, облизывающий пересохшие губы. Дорога — в виде спирали. Дорога — в виде кольца. Но — отобедав картошкой или гречневой кашей — историю Человечества до собственного конца каждый проходит по времени. Каждый проходит. Каждый. И каждому — поочередно — то солнечно, то темно. Мы измеряем дорогу мерой своих аршинов. Ибо уже установлено кем-то давным-давно: весь человеческий опыт — есть повторенье ошибок… И мы идем к горизонту. Кашляем. Рано встаем. Открываем школы и памятники. Звезды и магазины… Неправда, что мы стареем! Просто — мы устаем. И тихо отходим в сторону, когда кончаются силы.

Мир, состоящий из зла и счастья, из родильных домов и кладбищ… Ему я каждое утро кланяюсь, вчерашнюю грязь с ботинок счищая. То — как задачник для третьего класса, то — как чертеж грядущих домин, терпкий невежливый, громогласный, — он навсегда мне знаком — этот мир. В нем на окраинных улочках пусто. В очередях — разговоры нелегкие. В нем у лотков выбирают арбузы, их, как детей, ладонью пошлепывая! Мир мне привычен, как слово «здравствуйте». И ожидаем, как новоселье… Я выхожу и себя разбрасываю, раскидываю, рассеиваю! Весь выворачиваюсь, как карманы, чтоб завтра сначала все повторить… Мира мне так бесконечно мало, что лучше об этом не говорить!

Р. Рождествеский

Я однее всех, я однее ящериц и бомжей, я однее вырванных страниц, потерянных ключей, мертвых детей, христа и школьниц, я однее всех, всех вместе взятых.
tnj hs, frjdf

Даниил Хармс

" Пушкин и Гоголь "

Г о г о л ь (падает из-за кулис на сце-
ну и смирно лежит).
П у ш к и н (выходит, спотыкается об Го-
голя и падает): Вот черт! Никак об Гоголя!
Г о г о л ь (поднимаясь): Мерзопакость
какая! Отдохнуть не дадут! (Идет, спотыкает-
ся об Пушкина и падает). Никак об Пушкина
спотыкнулся!
П у ш к и н (поднимаясь): Ни минуты по-
коя! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает).
Вот черт! Никак опять об Гоголя!

Г о г о л ь (поднимаясь): Вечно во всем
помеха! (Идет, спотыкается об Пушкина и па-
дает). Вот мерзопакость! Опять об Пушкина!
П у ш к и н (поднимаясь): Хулиганство!
Сплошное хулиганство! (Идет, спотыкается об
Гоголя и падает). Вот черт! Опять об Гоголя!
Г о г о л ь (поднимаясь): Это издевате-
льство сплошное! (Идет, спотыкается об Пуш-
кина и падает). Опять об Пушкина!
П у ш к и н (поднимаясь): Вот черт! Ис-
тинно что черт! (Идет, спотыкается об Гоголя
и падает). Об Гоголя!
Г о г о л ь (поднимаясь): Мерзопакость!
(Идет, спотыкается об Пушкина и падает). Об
Пушкина!
П у ш к и н (поднимаясь): Вот черт!
(Идет, спотыкается об Гоголя и падает за ку-
лисы). Об Гоголя!
Г о г о л ь (поднимаясь): Мерзопакость!
(Уходит за кулисы).
За сценой слышен голос Гоголя:
" Об Пушкина! "
Занавес.

1934г.

Геростратизм - тенденция некоторых психопатических личностей причинять несчастья окружающим, чтобы показать свою значимость.

"…Относительно же философии, напротив, в настоящее время, видимо, господствует предрассудок, что, – хотя из того, что у каждого есть глаза и руки, не следует, что он сумеет сшить сапоги, если ему дадут кожу и инструменты, – тем не менее каждый непосредственно умеет философствовать и рассуждать о философии, потому что обладает для этого меркой в виде своего природного разума, как будто он не обладает точно так же меркой для сапога в виде своей ноги. – Будто и впрямь овладение философией предполагает недостаток знаний и изучения и будто она кончается там, где последние начинаются."

Гегель.

Так дерьмово, что

Среди других играющих детей
Она напоминает лягушонка.
Заправлена в трусы худая рубашонка,
Колечки рыжеватые кудрей
Рассыпаны, рот длинен, зубки кривы,
Черты лица остры и некрасивы.
Двум мальчуганам, сверстникам её,
Отцы купили по велосипеду.
Сегодня мальчики, не торопясь к обеду,
Гоняют по двору, забывши про неё,
Она ж за ними бегает по следу.
Чужая радость так же, как своя,
Томит её и вон из сердца рвётся,
И девочка ликует и смеётся,
Охваченная счастьем бытия.

Ни тени зависти, ни умысла худого
Ещё не знает это существо.
Ей всё на свете так безмерно ново,
Так живо всё, что для иных мертво!
И не хочу я думать, наблюдая,
Что будет день, когда она, рыдая,
Увидит с ужасом, что посреди подруг
Она всего лишь бедная дурнушка!
Мне верить хочется, что сердце не игрушка,
Сломать его едва ли можно вдруг!
Мне верить хочется, что чистый этот пламень,
Который в глубине её горит,
Всю боль свою один переболит
И перетопит самый тяжкий камень!
И пусть черты её нехороши
И нечем ей прельстить воображенье, -
Младенческая грация души
Уже сквозит в любом её движенье.
А если это так, то что есть красота
И почему её обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?

Заболоцкий

Напиши мне что-нибудь хорошее.

"Устаю от того, что вы ходите, разговариваете, думаете. Вся человеческая деятельность меня заебала. Забейтесь по квартирам."

Жить - самое скучное и безотрадное из всех человеческих занятий.

Все, что нам остается делать - это умирать в случайном порядке.