запишу и это пожалуй

меня окружают исключительно прекрасные счастливые женщины. на улице, в метро, в университете, в магазинах, они повсюду. все они хорошо со вкусом одеты в XS и знают, чего хотят от жизни. такие знаешь, взрослые тети по двадцать лет. за плечами у каждой по разрыву, по мудаку и по сотне пьяных звонков после полуночи.

но, стоит мне набрать viewy.ru и воот же они ! маленькие двадцатилетние девочкидурочки с проблемами и комплексами, незнающие и часто боящиеся. сомневающиеся и одинокие. за плечами у каждой по сотни книг, по паре задротских сериалов и по мальчику, который уже забыл.

спасибо вам.

я иногда такая дура, что даже начинаю любить себя

за самобытность с легким привкусом дебилизма.

ты можешь не любить меня. просто читай мне стихи.

меня ждет ночь алкоголя с моими девочками и их парнями. милости и планы на ипотеку. обожаю. стараюсь быть скептиком.

когда нибудь я надену черную водолазку, или даже одену ее на себя, так как буду мертвецки пьяна. одену и приду по улыбаться вашим парам, вашим счастьям.

я одиночка. я не смогу делить свою жизнь с кем то еще. я ненавижу когда ко мне прикасаются.

сегодня мама показала мне мой рисунок. мне было 7 лет. нарисована девочка с милыми кудряшками. это я.

и далее потрясающая подпись: " это я. маша с. и меня никто не возьмет замуж."

мама сказала что это негативная установка.

а я дура. я пошла и сожгла рисунок. дура дура. будто бы это что то может изменить.

"не искать одобрения" - это должно быть основополагающим. "делать" - это должно быть первостепенным.

итак, я страшно ошиблась дважды. во-первых, вокзал был павелецкий. а во-вторых, это было очень круто. все выходные у меня крутилась одна подмысль " как же здорово, что я тут".

ребята из липецка оказались вовсе не дремучим суровым пролетариатом, а напротив, пообщавшись, я поняла, что не дочитала и не досмотрела многого. на чудесной дашиной кухне собралась отличная компания. я - ужин, как обычно. ребята - интеллектуальные разговоры. добрую половину ночи мы спорили о смерти есенина, группе дятлова, современном искусстве и другом наболевшем. а потом взяли краски и отправились протестовать против «общества массового потреблятства». ну как всегда в принципе! когда все мирное население квартиры уснуло. я и даша продолжили протест. воевали мы уже с зож. бились примерно до 7 утра. сломали люстру, плакали, но бились. в 10 нас, еще шатающихся, поднял макс песней розенбаума "покажите мне москву москвичи". пришлось смириться со статусом москвича и показывать показывать показывать.

все началось с вернисажа и измайловского кремля. около двух часов мы шли к кремлю через рынок, заходя при этом почти в каждую лавку с янтарем и оружием. устав от поисков военной куртки 60 годов для макса, мы решили с дашей найти кофе. нашли почти сразу. причем как водится у даши - бесплатно. хозяин лавки с самоварами 18 века, кавказский мужчина за 60, щедро угостил нас свежеесваренным кофе и конфетами; между делом он поведал о хорошем коньяке и вине, рассказал, что по его опыту, немецкие машины хуже, чем корейские и конечно, развлекал нас историями о различных самоварах и прочей стариной утвари. и вот когда мы наконец, попали на территорию измайловского кремля всем резко стало холодно, скучно и "пора ехать".

далее по плану гмии им. пушкина. бесконечные этажи живописи. и конечно же, наши традиционные споры о современном искусстве. как всегда, я - деревенщина. а потом, я молча, т.к не изучила всю википедию о истории москвы, повела ребят от пушкинского к кремлю, к могиле безымянного солдата, далее на никольскую, потом по тверской, к памятнику пушкину, где макс прочитал стихотворение лермонтова по фене, затем памятник есенину, где из колонок читал стихи уже сам сергей есенин, затем по никитскому бульвару и попали в музей востока. не капли не пожалев, что сбились с курса. мы потратили два часа на изучение культур дальнего и ближнего востока, а также средней азии и кавказа. я поняла, что явно угодила, повернув не туда. к двенадцати часам ночи мы почти лежали, почти без сил в фойе музея. но, собрав последнее, что даже силами уже не назовешь и обменяв одежду на номерки, мы двинусь в сторону арбата.

арбат порадовал липецк крысами и маргиналами около стены цоя. кстати, люди около стены цоя пели песни группы многоточие. что нас с викой потрясло. но и на это у макса было стихотворение, которое написал руставели(солист многоточек), мало того, что написано было в стиле как минимум пушкина, легко, красиво, деликатно, так еще и прочитано восхитительно. в итоге, диссонанс уже от другого.

да конечно я не могу похвалиться энциклопедическими знаниями, и не знаю наизусть книгу стихов, но мне кажется, все равно получилось душевно. по крайней мере, я надеюсь.

а потом мы вернулись в хорошую квартиру даши. приготовили пельмени и улеглись смотреть фильм. ребята решили меня поддержать, не смотря на то, что смертельно устали, и не спать до 5 утра, пока я благополучно не свалю на свою электричку. и конечно, же все уснули. все кроме меня. я почти досмотрела фильм и макс проснулся, чтобы попить со мною чаю и как истинный джентльмен решил не оставлять меня одну в борьбе со сном. пол ночи он зомбировал меня против курения и алкоголя. и черт возьми он прав. нет нет, это не пропаганда зож. просто по душам, но курить дальше совсем не хочется. а потом встала даша, которая якобы все слышала и не спала. оказалось, что говорить за спиной у человека, что он клевый и я его очень люблю и люблю приезжать к нему, чистое блядство.

в итоге я блядь. вот так мы поругались и я уехала. и потом мы помирились, но то что я блядь. у меня не выходит из головы. я значит и друзей развлекать ее готова, пока она занята своими делами, и краску с пола отмывать, и готовить и кофе варить, когда сама еле на ногах стою.

стена непонимания.

и все равно это было очень круто. море впечатлений.

поплакала, выпила кофе с сахаром, еще раз поплакала, включила ленинград, поорала песни, накрутила кудри, перемерила все пиджаки, некрасиво оделась и поехала встречать чужих друзей на ленинградский. выходные проебаны.

задумала перечитать обломова. взяв книгу как обычно для начала открыла случайную страницу. страница 47.

"Он задумался… "Что же это такое? А другой бы все это сделал? - мелькнуло у него в голове. - Другой, другой… Что же это такое другой?"Он углубился в сравнение себя с "другим". Он начал думать, думать: и теперь у него формировалась идея, совсем противоположная той, которую он дал Захару о другом.Он должен был признать, что другой успел бы написать все письма, так что который и что ни разу не столкнулись бы между собою, другой и переехал бы на новую квартиру, и план исполнил бы, и в деревню съездил бы…"Ведь и я бы мог все это… - думалось ему, - ведь я умею, кажется, и писать; писывал бывало не то что письма, а помудренее этого! Куда же все это делось? И переехать что за штука? Стоит захотеть! "Другой" и халата никогда не надевает, - прибавилось еще к характеристике другого; - "другой"… - тут он зевнул… - почти не спит… "другой" тешится жизнью, везде бывает, все видит, до всего ему дело… А я! я… не "другой"!" - уже с грустью сказал он и впал в глубокую думу. Он даже высвободил голову из-под одеяла.Настала одна из ясных, сознательных минут в жизни Обломова.Как страшно стало ему, когда вдруг в душе его возникло живое и ясное представление о человеческой судьбе и назначении, и когда мелькнула параллель между этим назначением и собственной его жизнью, когда в голове просыпались, один за другим, и беспорядочно, пугливо носились, как птицы, пробужденные внезапным лучом солнца в дремлющей развалине, разные жизненные вопросы.Ему грустно и больно стало за свою неразвитость, остановку в росте нравственных сил, за тяжесть, мешающую всему; и зависть грызла его, что другие так полно и широко живут, а у него как будто тяжелый камень брошен на узкой и жалкой тропе его существования. В робкой душе его выработывалось мучительное сознание, что многие стороны его натуры не пробуждались совсем, другие были чуть-чуть тронуты, и ни одна не разработана до конца. А между тем он болезненно чувствовал, что в нем зарыто, как в могиле, какое-то хорошее, светлое начало, может быть теперь уже умершее, или лежит оно, как золото в недрах горы, и давно бы пора этому золоту быть ходячей монетой. Но глубоко и тяжело завален клад дрянью, наносным сором. Кто-то будто украл и закопал в собственной его душе принесенные ему в дар миром и жизнью сокровища. Что-то помешало ему ринуться на поприще жизни и лететь по нему на всех парусах ума и воли. Какой-то тайный враг наложил на него тяжелую руку в начале пути и далеко отбросил от прямого человеческого назначения. И уж не выбраться ему, кажется, из глуши и дичи на прямую тропинку. Лес кругом его и в душе все чаще и темнее; тропинка зарастает более и более; светлое сознание просыпается все реже и только на мгновение будит спящие силы. Ум и воля давно парализованы и, кажется, безвозвратно.События его жизни умельчились до микроскопических размеров, но и с теми событиями не справится он; он не переходит от одного к другому, а перебрасывается ими, как с волны на волну; он не в силах одному противопоставить упругость воли или увлечься разумом вслед за другим.Горько становилось ему от этой тайной исповеди перед самим собою.Бесплодные сожаления о минувшем, жгучие упреки совести язвили его, как иглы, и он всеми силами старался свергнуть с себя бремя этих упреков, найти виноватого вне себя и на него обратить жало их. Но на кого?

это бывает по серьезнее печенья с предсказаниями.

наши мамы с обложек журнала burda. мы же с обложек бурды. к чему я все это? я иду на сраный показ. что одеть?! я перебрала весь гардероб. нет шансов. все дохера модные и Я. зачем я не умею говорить "нет".

придется гладить вещи?

мне трудно представить себя в здоровых отношениях с кем бы то нибыло. скорей всего он будет моральным уродом или психом. а точнее его не будет вовсе.

я бы хотела жить в маленьком городе. чтобы десять минут в любую сторону и город кончился. чтобы вечные мокрые сумерки. я хожу жить на воде, рядом с водой, около воды. а мой дом обязательно должен быть деревянный и старый. с историей. чтобы запах деревом и чаем. конечно, фасад дома должен быть обвит плющем или виноградом. кованная калитка.

я почему то буду выращивать пионы и непременно тюльпаны. ну просто болезненное количество тюльпанов. чтобы даже боялись спросить "зачем так много".

сам дом уютно расположится в глубине сада. яблоневый сад конечно. так чтобы дома не было видно с дороги. чтобы его вообще не было видно. определенно, должна быть беседка. я спрячу ее еще более тщательно чем дом.беседка будет местом где я начну писать всякие гениальности.

из всех окон моего дома будет видно воду. хотя бы краешек, чтобы не оставалось шансов забыть насколько я счастлива в этом доме.

у меня будет собака. шоколадный лабрадор. добрый и безразличный ко всему пес. единственное, что будет нарушать его обыденное уныние это рыжий наглый кот. которого я кстати подберу где нибудь на станции. они конечно подружатся. по крайней мере мне будет так казаться.

соседи мои будут исключительно талантливые неудачники. чтобы особенно одинокими вечерами ходить пить чай и слушать флейту, пианино и стихи.

мне будет необходимо в кого нибудь влюбиться. желательно в самого бездарного и сумасшедшего из всех. в художника например, чей талант не признают и после смерти.

я люблю когда мы напиваемся и ты читаешь свои стихи. а может я читаю чужие. обычно мы долго ищем штопор. готовим. в такие вечера мы обязательно по-новому сходим с ума. например вчера, пока я лежала на полу, курила и орала песни жанны агузаровой, ты чертила круг солью и планировала вызвать духов. боже сколько мы перевели соли. подожгли подушку. выкинули в окно последнюю приличную посуду в доме. катались на лифте, останавливаясь на каждом этаже. пошли за попкорном в три часа ночи. я люблю эти сумасшедшие ночи.

к счастью, у наших встреч имеется и культурная часть. после всего, поспав всего два часа, мы отправились в город Таруса по местам прекрасной Марины Цветаевой.

это было чудесно. я влюбилась в очередной милый обшарпанный уездный городишко. эта самобытность и скромность маленьких городов всегда так очаровательна. и нет сил рассказать но, я обязателньно вернусь.