Hi,i'm stupid

Уезжать не трудно, правда. Просто чувствуешь время кольцами на длинных пальцах. Просто перед тем как заснуть, вычёркиваешь ещё один день. То есть не просто думаешь о том, что теперь "минус один". Закрываешь глаза, открываешь дверь. Маленькая квадратная комната с ободраными стенами и белёсым от извётски пола, залитая закатным светом, словно мёдом с корицей. Календарь на одной из стен, там, где сохранился кусок старых обоев. Маркер на потрескавшемся подоконнике, потом - в твоей руке. Ставишь жирный крест в очередном квадрате, чёркая несколько раз. За окном расцветает ядерный гриб, стёкла в открытых рамах звенят. Открываешь глаза.

И дело не в том, что сессия, перевод, переезд, ремонт и даже не в том, что моя Рыжая остаётся тут. И даже не в том, что чтобы запихать в этот месяц всё, что в нём должно быть, на него придётся нашивать дополнительные карманы, как на слишком маленькую сумку.

В голове теперь всего по тридцать. Тридцать золотых лент, сдираемых с пачек сигарет. Десять раз по три тонких струйки дыма, улетающие к потолку. Пятнадцать пар "Спокойной ночи" и "Доброе утро", взявшиеся за руки, образующие хоровод. Дважды по тридцать билетов туда и обратно. Число тридцать вращается и, разворачиваясь и скручиваясь в бесконечную спираль, уносит с собой всё, глотая миры, словно воронка, в которую водопадом убегает кристально-чистый водный поток. На полу чёрной масленной краской небрежностью кисти написано слово "Последний".

Самое сложное, что мне придётся оставить в тридевятом царстве - это стены.

Не люди, не книги, не места, не память, не события, не устаканившееся. Именно стены.

В моей комнате, ту, что с деревом. Ту, которая увешана значками, открытками, рисунками, шаржами, записками, письмами, ключами и талисманами. Ту, что живёт своей жизнью, перемещая содержимое так, как ей захочется.

В зале, где вся стена истерзана номерами моих друзей - изначально чтобы мама не волновалась, зная тех, с кем я ухожу до полуночи, а теперь уже - называясь целой стеной памяти, обнаруживая на себе десятки миллиарды номеров разных калибров и форматов и сотни историй, которые никому. Тсс.

В общаге, где на стене развалился Большой Луи под огромной надписью, где треугольники из ниток и разноцветный водопроводный кран. Луи усмехается памятью, в нитках застревает память, цветной поток из крана - память. Потому что в шерсти полутораметрового кота - трава, вкусные завтраки и смех, в цветных мулине - артхаус и гнёзда из одеял. В воде из крана - сигареты и музыка по душе.

Три главные в жизни стены встают в хоровод и обнимают в пустом пространстве множество маленьких - стены в колледже со смешными и серьёзными стенгазетами, обшарпаные стены коридоров, тсены трёх вокзалов и огромной стаи автостанций, стены Замка, стены заброшеных домов, стены старой ауди, которые тоже стены, тысячи миллиардов стен.

И маленькая шестилетняя я внутри.

Я сижу в кресле прямо в бомбере, из верхней одежды скинув только балетки, и то потому, что захотелось закинуть уставшие ноги на стол. Кнопка мышки истерично разражается многочисленными кликами, оглушая комнату. В голове вопросов в тысячи раз больше, чем ответов, и я нервничаю даже больше тачпада, хотя прекрасно знаю - стоит успокоиться, и все проблемы решатся сами собой.

Последние пол года я провела в ожидании. Ожидании чистого листа, прекрасных планов и смелой себя. И в итоге через неделю после того, как я замучилась ждать, мне объявили как выговор - месяц. Неделей больше, неделей меньше - зависит от экзаменов. Куда переводить документы? Как успеть сдать сессию по максимуму? Как вычленить из этого месяца огромное количество счастья, чтобы мне хватило на долгое-долгое "когда-нибудь"? Как начать дышать? Как рассказывать об этом легко и без дрожи в голосе?

Перегрузка. Голубой экран. Отключение питания.

Сегодня поезд, и я смотрю на этот город, стараясь вдоволь насладиться его совершенно морскими отливами, приливами и перекатами, людьми, тревожностью и острыми акцентами на каждый человеческий вдох, вглядываюсь городу в глаза. В ответ он щедро одаривает меня стремительным потоком времени, и в волнах его чувствуешь каждую секунду, которая больше не повторится. Время сбивает тебя с ног как ветер в метро.

Я уезжаю и я точно знаю, что скоро мы увидимся вновь. Скоро я вернусь.

Когда я лежала на кровати, задрав ноги на стену после восьмичасовой ходьбы, в мыслях было только одно.

"Господи, как хорошо".

Знаете, это ведь действительно мой город. Город, об упоминании которого я морщила нос с детства. Он потрясающий. Он мой, правда мой. Он чувствует меня, а я слышу, как он дышит. Город противоречий.

Такого пронзительного счастья, спокойствия, ощущения себя на своем месте я не испытывала очень, очень давно, если вообще испытывала когда-нибудь. Даже в Варшаве, о которой я грезила ночами больше года, я не чувствовала себя так уютно и славно. Мой дом далеко на западе (в Москве, кстати, тоже все шутят про тридевятое королевство), но здесь я закрываю глаза и чувствую - я дома.

Теперь я буду разрываться между любимыми людьми и любимым городом.

Закрою глаза, повернусь вокруг себя, ткну пальцем и пойду наугад. А время что? Время покажет.

Когда много путешествуешь, то обязательно, просто необходимо знать, что где-то там есть место, где тебя ждут всегда. И как бы ты ни любил эту ночную скорость, эти летящие огни, огромные звезды за городом и мелькающие фары встречек, и как бы ни говорил, что весь мир продашь за дорогу после 12 ночи и хорошую радиоволну, есть кое-что, ради чего откажешься даже от сладко-пряного "вперед".

— Смотри, солнце садится.

— Красиво. Там мой дом.

Что ты знаешь насчет самосовершенствования? Расскажи мне. Труд? Усилия? Усердия?

Неа. Самосовершенствование - это сам господин Пиздец, товарищи.

Это когда ты не спишь ночь. Или две. Или три. То есть ты не просто не хочешь спать - ты вообще забываешь, что так можно. А в голове атомная война.

Это когда ты начинаешь курить больше и еще больше пишешь.

Это когда ты говоришь тому, чему верил всю жизнь: "Нет".

Когда ты твои ноги весят сто миллиардов тонн, и ты делаешь шаг.

Когда поднимаешь голову, смотришь в глаза и не скрываешь слез.

Когда заставляешь себя в миллионный раз.

Когда стискиваешь зубы и делаешь. Или не делаешь.

Когда рвешь в клочья все, что лелеял. И когда восстанавливаешь по крупицам все, что топтали ногами перед тобой - это тоже путь.

Самосовершенствование - сестра мазохизма. Другое дело, что на духовных ранах, в отличии от физических, потом вырастает титановая броня.

Все-таки я стала бы неплохой актрисой.

Как замечательно, что в Москве можно будет убежать от родителей, сэкономить на пачку виноградного сенатора и утолить этот голод.

а потом начинаешь скучать.

По своему городу, и шепчешь маме о том, что Курск некрасивый.

По своим девчонкам, и записываешь, что вы будете пить по твоему приезду, а в крупнейшем храме на Пасху пишешь их имена на листочке "За здравие".

По нему, и поэтому вы списываетесь при любой возможности; и поэтому ты уходишь, когда его начинают обсуждать всем семейством.

послезавтра я уеду в Москву, и там все будет лучше, дешевле, проще. И натянуто улыбаться будет совершенно некому.

"бля смотри. либо ты будешь рыдать от того, что шанс упустила. либо от того, что уехала от него. один хер реветь. "
НУ АХУЕТЬ ТЕПЕРЬ

Зачем ты мне пишешь?
Зачем ты мне пишешь?
Перестань.
Перестань мне писать.
ПЕРЕСТАНЬ МНЕ ПИСАТЬ, МАТЬ ТВОЮ!!!

Все хорошие, положительные и правильные. Только ты, Аня, дерьмо, и в этом мире тебе не место.

Мы - в светлом, просторном зале. Мы ждём, усевшись на мягком пушистом ковре и, болтая о чём-то своём, иногда смеёмся. В другом конце зала слишится хлопок двери, и мы, не сговариваясь, встаём.

"Что, если вам выпал шанс невидимками побродить по одному маленькому серому зданию маленького серого городка: проходить сквозь стены, отчётливо видеть каждого человека и при этом оставаться незаметными для окружающих?"

Мы попадаем в маленький внутренний дворик, и я сразу же узнаю это место. Мы стоим среди молодёжи, расставленной по периметру двора небольшими группками. Посередине, на свободной площадке, коротковолосая небольшая женщина орёт что-то в микрофон, захлёбываясь слюнями от собственной злости и важности. В толпе её слушают только самые младшие, для вида стоящие в первых рядах: на заднем плане парни в спортивных костюмах сидят на корточках и тайком пьют пиво, время от времени выкрикивая тупые фразы по поводу бесполезности линейки; стайка девчёнок рассматривают новые китайские, но усилено выдаваемые за фирму туфли одногруппницы, ахая, охая и кудахтая наперебой; худые, почти прозрачные ребята договариваются, где и когда будут "дуть" сегодня. Маленькими островками расположились парочки. Кто-то целуется; одни ругаются громче, чем оратор с микрофоном, за что получают замечания и "с позором" выгоняются с линейки. Я смотрю на тебя - ты смотришь на что-то, не отрываясь. Прослеживаю твой взгляд, упирающийся в первый ряд, недалеко от нас. Девушка в строгой форме лет 16, сбоку от неё - парень. Его рука у неё под юбкой. Красные длинные ногти, впившиеся в папку. Я резко разворачиваюсь, хватаю тебя за руку и уверенно тяну к неприметной серой двери. Ты удивляешься:

"Ты что, здесь уже была?"

Я краснею и вру, что пару раз заходила случайно.

К тому моменту, как мы оказываемся в холле, линейка заканчивается, и всех распускают. Разноцветная толпа заполняет лестницы, направляясь в столовую; часть студентов расползаются по вестибюлю кучками. Я предлагаю уйти, но ты не слышишь меня.

"Наш физрук такой козёл!" - второкурсница с жевачкой во рту чавкает и крутится у зеркала, и параллельно жалуясь подругам, - "Все знают, что у нас было, а он даже не здоровается!". Подругам откровенно плевать - они лишь иногда поддакивают протяжно, незаметно перекидываясь фразой: "Вот же шлюха". Они ещё не знают, что этот же физрук этажём выше в учительском туалете без зазрения совести имеет первокурсницу "за зачёт", одной рукой грубо намотав длинные волосы на кулак и задрав короткую юбку, а другой рукой закрывая ей рот, чтобы не кричала. Скоро они будут обсуждать и это.

Рядом на скамейках сидят парне в адидасе. Они громко матерятся и, смачно харкая на свежевымытый пожилой уборщицей пол, обсуждают, кого бы из второкурсниц они бы "жахнули". Девушки это слышат и кокетливо подхихикивают - им это явно нравится.

Я смотрю в пол, стараясь не слышать и не видеть то, что происходит. Ты не выпускаешь моей руки.

Мы поднимаемся на второй этаж.

Это административный сектор и, по сравнению со всем зданием, тут достаточно тихо и чисто. Мы идём в доль до блеска отмытых полок с наградами и кубками. Небольшая дверь слева распахивается, из неё выходит девушка, на ходу заправляя выбившуюся рубашку и поправляя уголки пухлых губ. За ней выходит средних лет мужчина, оглядываясь, звонко шлёпает её по попе, расписывается в зачётке и уходит. Девушка выходит на лестничный пролёт, мельком оглядывает себя в зеркало и поднимается этажём выше.

"Извините за опоздание, можно?"

Мы заходим в аудиторию вместе с ней.

Старая учительница, похожая на шарпея, показывает в каталоге, какие "подарки" она ждёт за удачную сдачу экзаменов для всей группы. На страницах нарисованы увесистая золотая цепь и кулон. Староста записывает номер изделий и просит студентов остаться после уроков. Все недовольно вздыхают.

Раздается звонок, и мы выходим из класса. Коридор заполняется шумными студентами. Кто-то списывает, сидя на полу, кто-то ест бургер, утащенный из буфета. Ты оборачиваешься и видишь маленькую щуплую девчёнку, привязанную верёвкой к двери студенческого туалета. Вокруг неё стоит группа людей. Из толпы слышится смех вперемешку с колкими фразами: "Нищебродка!", "Босая!", "Сирота!". Девочка не пытается сопротивляться.

Ты резко выпускаешь мою руку и несёшься к открытому окну. Я бегу за тобой. Ты высовываешься на улицу по пояс и кричишь что есть мочи:

"ХВАТИТ!"

Колледж замирает. Тишина.

Мы - в светлом, просторном зале. Мы ждём, усевшись на мягком пушистом ковре и, болтая о чём-то своём, иногда смеёмся. В другом конце зала слишится хлопок двери, и мы, не сговариваясь, встаём.

"Что, если вым выпал шанс невидимками побродить по одному маленькому серому зданию маленького серого городка: проходить сквозь стены, отчётливо видеть каждого человека и при этом оставаться незаметными для окружающих?"

Почему бы не порыдать с утра. Слабачка. Какая же ты слабачка.

Когда тебе 18, ты живёшь по своим законам, диким, безудержным, не подчинённым ничему и никому.

Когда тебе 18, ты - шальное, сумасшедшее, звонкое, цветастое существо, не известное науке. Лохматое дитя природы, её сладкий любимчик.

Когда тебе 18, твои ногти меняют свой цвет каждый день, волосы - каждый месяц, а в шкафу взорвалась цистерна с красками.

Когда тебе 18, ты срываешься на любой зов и радостно летишь к приключениям, чтобы на утро смеяться и прятать хитрые глаза.

Когда тебе 18, ты лежишь на полу и снизу вверх смотришь на таких же как ты, ленивых, счастливых и наслаждающихся, дурачащихся и смешных, и понимаешь - что они твоё, прекрасная часть тебя.

Когда тебе 18, каждый твой день - история.

Когда тебе 18, ты просыпаешься после полудня и говоришь, что не выспался.

Когда тебе 18, ты можешь завалиться в центре города, поёшь под гитару смешные песни, дурачишься и атаковываешь детские площадки.

Когда тебе 18, ты открываешь шампанское под радостные крики людей, которых видишь второй раз в жизни.

Когда тебе 18, ты куришь, лёжа в кровати, и делишься самыми тайными секретами перед тем, как заснуть.

Когда тебе 18, твои руки увешаны фенечками, а глаза накрашены ярко.

Когда тебе 18, ты плачешь так, что весь мир делается добрым и готов тебя утешить.

Когда тебе 18, ты смеёшься чаще, чем дышишь.

Когда тебе 18, ты забываешь поесть и спишь меньше, чем Наполеон ("Есть дела куда важнее").

Когда тебе 18, ты дерёшься с лучшими друзьями, а потом ржешь в объятиях.

Когда тебе 18, ты носишься по городу со скоростью нло и знаешь каждого второго.

Когда тебе 18, у каждого места в городе своя замечательная и неповторимая история.

Когда тебе 18, ты не знаешь слова: "Нет".

Когда тебе 18, у тебя всё всерьёз и по-настоящему.

Когда тебе 18, ты умеешь всё и успеваешь везде.

Когда тебе 18, ты - свобода. Ты - баловство. Ты - счастье.