Грусть

Даже не знаю какое слово точно охарактеризует чувство, когда ты листаешь фотографии безумно красивой девушки с прекрасным вкусом в одежде, и на очередной вдруг обнаруживаешь бывшую Мальчика, а потом на еще одной, и еще, и еще.
Ну, у нее хотя бы ноги не очень.

Double #26 F/W

С моей, мужской точки зрения… Впрочем, точка зрения может быть только мужская. Женской точки зрения не существует. Женщина, сама по себе, вообще не существует. Она тело и отраженный свет. Но вот ты вобрала мой свет и ушла. И весь мой свет ушел от меня.

Георгий Иванов. "Распад атома".

— Знаешь, чего еще боюсь?

С.
Чего?

— Боюсь вот на всю жизнь стать неудовлетворенной в каком бы то ни было человеке, и хотеть вернуться только к одному

С.
Надеюсь, ты поймешь это не слишком поздно в таком случае
Или есть уже почва для такого страха?

— Да что-то есть такое, ношу как заложника в себе

С.
Заложники это плохо
Ты же понимаешь?
Заложников держать не надо, их надо убить или выпустить

— Не выходит, оно так негласно и так вростающе уже, даже никакого дискомфорта

С.
Ну, видимо что-то мешает
Раз есть страх
Кто это?
Если не секрет?

— Страх этот из-за того, что нельзя ставить человека на один уровень с Богом, а я постоянно боготворю
А помнишь я в сентябре жаловалась тебе, что ничего не выходит с юношей?

С.
Помню.
И это он?

— Выходит, что да
Просто у меня постоянные сравнения, я всех черню (с тобой, С., я никого не сраниваю!), и продолжаю боготворить, ну вот настолько прямо въелось ко мне

С.
Что-то в нем было или это уже твоя сущность все идеализировать сказалась?

— Было, конечно, я же не просто так восхищаюсь человеком, много того, за что я безумно уважаю, что нравится, что мое

С.
Ну, если было что-то цепляющее, то нет шанса выбрать не того человека.во всем есть плюсы

А ощущение такое, что плюсов нет совсем.
Меня действительно пугает то, что Н. так и останется в заложниках во мне, и сравнения будут бесконечны, неудовлетворенность будет константой, поиски не увенчаются успехом, а ожидание не оправдается.

Л. увидала, что Мальчик звонил мне, посмотрела скептически, сказала, что в прошлый раз все тоже с этого начиналось, и что я не просто наступаю на те же грабли, а прыгаю на них со всего размаху, и что меня бесполезно учить чему-то; смотрела очень осуждающе.
Я смолчала потому только, что она не поймет отчего я не хочу ничего строить в этот раз и ни на что надеяться.

А еще устала от того, как меня воспринимают. Я сбегала в университет с тем, чтобы новые люди посмотрели на меня другими глазами, а вышло, что от себя не сбежишь; мне настолько претит уже слышать о том, что я ненормальна, безумна, неподдающаяся какой-либо логике, "кто ты? вот скажи мне - кто ты???" - никто; если я одеваюсь так, как нравится, мыслю не банальными стереотипами, доверяю и верю людям, боюсь всего, шучу ужасно и смешно смеюсь, это не составляет картины обо мне.
Потому что ни один человек не знает, что если Судьба не подарит мне кого-то, в ком я смогу обрести своего Бога, в кого вся моя вера вольется, кто станет Свет и Любовь, я закончу как Лиза в романе "Дворянское гнездо"; и я абсолютно этого не боюсь; единственное, что тревожит - недостаточность терпения, смирения и веры, но к этому приходишь со временем, оно растет внутри.

Мы ничего не знаем о людях, нас окружающих, и меньше всего знаем сами о себе.

Моооии друуузььяя - страаанные бойцовые рыыбыыы

krikor jabotian amal collection

Я влюблена.

Obshij yazyk ishem.

Женщина моя выбила меня из колеи. И хоть я в эту колею не то, чтобы не вхожу, но стою рядом, меня потряхивало вчера очень даже.
Николай Николаевич умер, а Б.Ф. ушел из лицея.
Знаете, это вот как разрушение основ, на которых зижделось практически все.
Лицей - место, где я выросла, где меня воспитали, привили те навыки, взгляды и умения, с которыми я живу и за которые благодарна; меня научили ценить ум, научили серьезно и в то же время шутя его использовать, научили работать и искать массу путей для выхода из сложной ситуации; научили взаимопомощи и сострадательности, поддержке; вы представляете себе вообще как это, когда вся твоя группа в 15 человек - единый организм, когда у вас одни шутки на всех, когда вы все вместе решаете одну задачу и вопите друг на друга страшными голосами, пока кого-нибудь не озарит, он не выбежит к доске, не отберет мел и напишет решение - и все выдохнут, мол реально ж, правильно; когда вы сидите вместе с кем-то не потому, что вас когда-то так посадили, а потому, что вы уже друг к другу притерлись: я выхожу к доске, и в моей тетради пишется, пока меня нет, или я не могу решить задачу, а Иван смотрит, забирает себе тетрадку и со вздохом "оох, дай сюда" черкает мне ответ, или когда он на информатике бегает по всему кабинету от компьютера к компьютеру, и каждой девочке помогает, потому что нас 4 и мы совсем в этом ни в зуб ногой.
И когда мы пришли туда у каждого была беседа с Н.Н., и он тогда уже был доэволюционен, мы шутили тогда, что он мол с динозаврами жил еще, потому что Н.Н. ходил шаркающе, не отнимая ног от пола, у него тряслись руки и он плохо разговаривал; но он основал этот лицей; все знали, что это должно будет случиться, но, знаете, это было ведь абстрактно, т.е. осознание неизбежности есть, но оно далекое, размытое, не с нами.
Б.Ф. - отдельная совсем тема. Это просто сгусток уважения, восхищения, любви и юмора. Этот человек лучше всех преподавал историю, я до сих пор обожаю ее, благодаря ему; он относился к нам как к детям, и в то же время абсолютно сознательно, как к взрослым; мы только поступили и уже на второй неделе он устроил нам устный опрос по тому материалу, что рассказывал на первом уроке; я часа два читала его обширный конспект, и сдала на отлично; он просил брать указку и подходить к карте, рисовать на доске схемы, спрашивал и спрашивал, если отчаивался, то вздыхал и говорил: "хорошо, что ты знаешь?", сидел при этом полуоборотом на стуле и пристально смотрел на тебя; а ты мнешься, закатываешь глаза, силишься вспомнить хоть что-то; это человек с безумным чувством юмора, у нас с моей женщиной до сих пор есть список его фраз, над которыми нас сводит: " - какая это была война? - ээ..мм..х..хо.. хол-лодная? - горячая!"; в 11 классе мы проводили с ним дополнительно два часа два или три раза в неделю; а если сидели до вечера над физикой, выходили и он еще был, Евгений лучезарно улыбался и Б.Ф. подвозил нас домой, нас с Евгением практически до дома, потому что жили в расстоянии остановки.
И мне дико думать, что последющие лицеисты будут учить историю не такой, какой рассказывал Б.Ф., а рассказывал он без единого учебника, сам, приводил примеры из своей армейской жизни, когда потаскало его по стране, преподносил безумно интересно.
А ушел он, женщина сказала, потому что не смог оставаться после смерти Н.Н., там какую-то директриску поставили.

Никогда не думала, что пошатнется этот фундамент.

"Она как будто вдруг перешла в другую веру и стала исповедовать ее, не рассуждая, что это за вера, какие догматы в ней, а слепо повинуясь ее законам.
Это как-то легло на нее само собой, и она подошла точно под тучу, не пятясь назад и не забегая вперед, а полюбила Обломова просто, как будто простудилась и схватила неизлечимую лихорадку."

В этом вся и проблема. Нельзя так любить человека; нельзя приравнивать его к Богу; нельзя его исповедовать и молиться им; "люди-секты". В это вся и ошибка.
Но н е п о л у ч а е т с я.

Потом Карлсон и Малыш договорились о тайной системе сигналов, которые будут передаваться с помощью звонков.
- Один звонок - это "Немедленно прилетай!", две звонка - "Ни в коем случае не прилетай!", а три звонка значит - "Какое счастье, что на свете есть такой красивый, умный, в меру упитанный и храбрый человечек, как ты, лучший в мире Карлсон!".
- А зачем мне для этого звонить? - удивился Малыш.
- А затем, что друзьям надо говорить приятные и ободряющие вещи примерно каждые пять минут, а ты сам понимаешь, что я не могу прилетать к тебе так часто.

Астрид Линдгрен, "Малыш и Карлсон, который живёт на крыше".

Я сегодня ехала утром в университет, в полном троллейбусе, там стоял мужчина в бронежилете, на котором висело оружие, а в руках он держал кожаный блокнот и армейский нож в кожаных ножнах.
И никто на него не смотрел, никто его не боялся, и не сторонился.
А значительную часть нашего общения сейчас занимает фраза "ну, и грохало же вчера весь вечер, видимо близко".
Вот в такое время я живу. Вот в такой обстановке.
Да, это важно.

Вся моя жизнь - одна сплошная ирония; и я стараюсь смотреть на это оптимистично, воспринимать ее так, раз уж так вышло, злоба ни к чему же. И у меня нет проблем с самокритикой или сарказмом в свою сторону, я могу посмеяться там, где действительно смешно, если объктом этого являюсь я, почему нет. Но дело в том, что в каждой шутке есть доля правды. И подступают моменты, когда смех уже не помогает, когда от него нет толку, а просто хочется, чтобы тебя пожалели: упасть кому-нибудь в плечо, сказать, что да бллин, дура же, и все оно не так, и все сложно, и я вот штаны прям на жопе порвала, и чтобы с тебя не смеялись в этот момент, а посмотрели нежно-сочувственно, погладили по головке и сказали, что это просто точка, таких точек много, но они кратковременны, а значит быстро пройдут; чтобы тебя успокоили, вселили уверенность, заботу, заботу не только о том кушала ли ты сегодня, а заботу о твоей жизни, о твоем будущем, о том, что с тобой происходит. Это нужно, это точно такая же точка - кратковременная, но существенная, это потребность.
А тебя в этой точке почему-то каждый раз бросают. Да как же так, почему так, всем же необходимо сочувствие, так почему вы боитесь в этом признаться? Так страшно показать слабость? А что в этом страшного?
Почему человеку совсем не страшно показать эгоизм и своеволие, но страшно, если увидят уязвимость. Все же уязвимы, просто каждый в определенном сегменте, это так, это естественно, и от того, что вы это отрицаете, вам не перестанут делать больно. Боль - природная часть человеческого организма, его мазохистического начала, я уже говорила здесь о том, что человек ею упивается. Но и она проходит.
Так за чем же дело стало?

Одно из любимых моих мест. Там такое тепло и солнце, такая атмосферность, такая знойность, лето горит там, и тебя опаляет слегка, хочется вдыхать его, набирать полные легкие и у себя внутри хранить.