my slough

быть дороже тем, кто тебе - человек десятый, чем самым близким, казалось бы, людям.

цепляться за случайных людей, привязываться и нуждаться в них больше, чем в ком-либо.

ценить одиночество, ненавидя его.

пропадать в городах, желая сбежать вон из многолюдства.

пожирать глазами счастливых, моля лишь о том, чтобы хотя бы у них это не кончилось.

тонуть в самом себе все глубже и глубже, опускаясь на дно, цепляться за вечно спасавшие предметы, вещи и чувства.

безрасудно врать окружающим и, конечно же, улыбаться, улыбаться, улыбаться.

ждать уезжающих месяцами, без надежды на их возвращение.

кормить собственную надежду обещаниями.

веру - завтраками, чтоб не дулась.

любовь -…а черт с ней, ее хоть ядом пичкай, все равно никакого толку.

люди принимают мою помощь, звонки и отвечают на заданные вопросы, лишь делая мне отдолжение.

Значит, нету разлук. Существует громадная встреча. Значит, кто-то нас вдруг в темноте обнимает за плечи, и полны темноты, и полны темноты и покоя, мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою. Иосиф Бродский

научите меня, пожалуйста, бороться с апатией

а иногда меня просили себя описать. ну, знаете, что-то типа этих вечных беснующихся резюме вслух, рассказы о том, какое у меня образование, сколько лет я занималась художеством, сколько лет мне самой и состою ли я в браке. такие вопросы всегда задавали люди поверхностные, не желающие лезть глубже наборов фактов и цифр. вот и выдавай им: 16-25-40. а у меня поезд в три и мне не до вас, простите. вот если бы ты спросил что-нибудь на счет погоды внутри меня, сколько дней я была за океаном или же как мне леталось в питер, я бы с удовольствием нашла для тебя не только час, а уйму свободного времени.

Я скучаю. Это единственное объяснение моей тяги к прошлому. Не помогают никакие советы и психотехники. Можно только смириться, стараться скучать все тише и тише с надеждой когда-нибудь научиться просто помнить. Разворачивая обертку каждого нового дня, не зная, что под ней — солнце или дожди. Напоминая себе улыбаться, чистить зубы, убирать постель и заваривать чай, который, может быть, успокоит сомнения. Нося в душе килограммы тротила в виде воспоминаний.

Эльчин Сафарли. Мне тебя обещали

одно объятие сжигает и лечит, заменяет и исскупает все, что было измучено. ведь даже ради объятия раз в полгода все еще стоит жить.

я кидаюсь от крайности к крайности,

в ожидании тепла от кого-нибудь,

открываю нутро всем случайностям

и теряю себя за погонями.

молчаливо кричу и бездействую,

но ломаю руками стены,

потолки, пороги и двери,

чтобы мир заглянул в окно.

чтобы кто-то сказал приветливо,

чтобы кто-то ответил искренне

и проворно, забыв границы,

за собой утянул на дно.

я кидаюсь от крайности к крайности,

в ожидании тепла от кого-нибудь.

я нарочно забуду все пошлости,

что летели в мое лицо.

я придумаю мир реальности,

чтоб и дальше жить с этим выстрелом.

он приходит, когда уж совсем не ждешь,

когда стерты внутри все надежды и адреса.

он приходит как-то между прочим всех дел и гроз,

перепутав и перемешав все конечные полюса.

что ему до законов, причин и бед.

захотел и вернулся, ну что с того?

разве знает он, что он у тебя болит,

даже после того, как ты без него смогла.

он приходит внезапно, когда все внутри срослось,

когда вера угасла, надежда ушла в запой.

время неменуемо лечит. ведь столько врозь.

ну а тут снова он навсегда родной.

оживают слова, адреса, звонки,

оживают глаза затуманенные водой,

и сбываются все невысказанные мечты.

жизнь становится неожиданно значимой и святой.

день настенет опять. чудесный солнечный день,

как обычно с кофе его начнешь.

только снова без писем, звонков или новостей.

неизбежно уходят те, кто однажды уже ушел.

рукоплескания в сторону позора

повернут часть сознания наискось.

негодование взрослых лиц,

жгучее ощущение истомы,

от нерушимости построенных границ.

что не дано, не выжгется, не выгорит.

переломает ребра изнутри и пронесет

сквозь жизнь мою все горести невзгодами,

и умирать оставив, тихо пропоет.

что не дано, восплачется, измучившись.

через года сквозь память прошлых лет

сквозит мечта на похоронной горами

незванных вечных и проигранных побед.

Иосиф Бродский. Квинтет

Марку Стрэнду

I

Веко подергивается. Изо рта
вырывается тишина. Европейские города
настигают друг друга на станциях. Запах мыла
выдает обитателю джунглей приближающегося врага.
Там, где ступила твоя нога,
возникают белые пятна на карте мира.

В горле першит. Путешественник просит пить.
Дети, которых надо бить,
оглашают воздух пронзительным криком. Веко
подергивается. Что до колонн, из-за
них всегда появляется кто-нибудь. Даже прикрыв глаза,
даже во сне вы видите человека.

И накапливается как плевок в груди:
«Дай мне чернил и бумаги, а сам уйди
прочь!» И веко подергивается. Невнятные причитанья
за стеной (будто молятся) увеличивают тоску.
Чудовищность творящегося в мозгу
придает незнакомой комнате знакомые очертанья.

II

Иногда в пустыне ты слышишь голос. Ты
вытаскиваешь фотоаппарат запечатлеть черты.
Но — темнеет. Присядь, перекинься шуткой
с говорящей по-южному, нараспев,
обезьянкой, что спрыгнула с пальмы и, не успев
стать человеком, сделалась проституткой.

Лучше плыть пароходом, качающимся на волне,
участвуя в географии, в голубизне, а не
только в истории — этой коросте суши.
Лучше Гренландию пересекать, скрипя
лыжами, оставляя после себя
айсберги и тюленьи туши.

Алфавит не даст позабыть тебе
цель твоего путешествия — точку «Б».
Там вороне не сделаться вороном, как ни каркай;
слышен лай дворняг, рожь заглушил сорняк;
там, как над шкуркой зверька скорняк,
офицеры Генштаба орудуют над порыжевшей картой.

III

Тридцать семь лет я смотрю в огонь.
Веко подергивается. Ладонь
покрывается потом. Полицейский, взяв документы,
выходит в другую комнату. Воздвигнутый впопыхах,
обелиск кончается нехотя в облаках,
как удар по Эвклиду, как след кометы.

Ночь; дожив до седин, ужинаешь один,
сам себе быдло, сам себе господин.
Вобла лежит поперек крупно набранного сообщенья
об изверженьи вулкана черт знает где,
иными словами, в чужой среде,
упираясь хвостом в «Последние Запрещенья».

Я понимаю только жужжанье мух
на восточных базарах! На тротуаре в двух
шагах от гостиницы, рыбой, попавшей в сети,
путешественник ловит воздух раскрытым ртом:
сильная боль, на этом убив, на том
продолжается свете.

IV

«Где это?» — спрашивает, приглаживая вихор,
племянник. И, пальцем блуждая по складкам гор,
«Здесь» — говорит племянница. Поскрипывают качели
в старом саду. На столе букет
фиалок. Солнце слепит паркет.
Из гостиной доносятся пассажи виолончели.

Ночью над плоскогорьем висит луна.
От валуна отделяется тень слона.
В серебре ручья нет никакой корысти.
В одинокой комнате простыню
комкает белое (смуглое) просто ню —
живопись неизвестной кисти.

Весной в грязи копошится труженик-муравей,
появляется грач, твари иных кровей;
листва прикрывает ствол в месте его изгиба.
Осенью ястреб дает круги
над селеньем, считая цыплят. И на плечах слуги
болтается белый пиджак сагиба…

V

Было ли сказано слово? И если да, —
на каком языке? Был ли мальчик? И сколько льда
нужно бросить в стакан, чтоб остановить Титаник
мысли? Помнит ли целое роль частиц?
Что способен подумать при виде птиц
в аквариуме ботаник?

Теперь представим себе абсолютную пустоту.
Место без времени. Собственно воздух. В ту
и в другую, и в третью сторону. Просто Мекка
воздуха. Кислород, водород. И в нем
мелко подергивается день за днем
одинокое веко.

Это — записки натуралиста. За-
писки натуралиста. Капающая слеза
падает в вакууме без всякого ускоренья.
Вечнозеленое неврастение, слыша жжу
це-це будущего, я дрожу,
вцепившись ногтями в свои коренья.

1977

* Датировано 1976 в TU.

Самопознание через самоуничтожение

©

человек - косяк.

наши личности ломает полюсная система общества, система подражания друг другу, система первенства, лидерства, система ничтожеств.

находить счастье в боли, наверное, самый великий дар, которому я преклоняюсь.

за который безгранично благодарю.

деградация общества - безысходность современности