холод

Все это происходило ночью, в момент, когда ничего более не ждешь, кроме ровного света, достающего до окон, и постоянных однообразных действий, связывающих тебя с миром.

Все тот же одинаковый вид наводил на меня неизгладимую скуку. Реальность окружающего была несомненно, но моя связь с ним утратилась. Я продолжал пить, есть, разговаривать, но чувство того, что все эти действия мне никогда не принадлежали, не оставляло меня.

осознанные сновидения (lucid dreaming) — изменённое состояние сознания, при котором человек осознаёт, что видит сон, и может, в той или иной мере, управлять его содержанием.
термин «lucid dream» был введён голландским психиатром и писателем Фредериком ван Эденом (1860—1932).

ЗОЛОТОЙ ШНУР

Ничто так не зыбко,
как встреча.

Ну а мы, словно малые дети,
не верим, что время истлеет.
То приручая, то чураясь друг друга,
ёрничаем перед разлукой,
словно фантики, копим обиды,
проверяем, жжется ли пламя.
Но выбрано, выкликнуто уже
чье-то имя.
передышка окончена.

И в тоскливом предчувствии,
в страхе,
корежась, противясь дороге,
мы цепляемся крепко за шнур золотой.
Но он, ненадежный, он рвется.
И уносит нас прочь
из города одного и того же,
из мира одного и того же
каждого
под ту же
всех уравнивающую землю.

Hilde Domin

ШИЗОФАЗИЯ
(Речевая разорванность)

— симптом психических расстройств, выражающийся в нарушении структуры речи, при котором, в отличие от речевой бессвязности, фразы строятся правильно, однако не несут никакой смысловой нагрузки, а содержание речи соответствует содержанию бреда.
Но при этом картина спутанной речи парадоксально контрастирует с внешней упорядоченностью, доступностью для общения, рассудительным поведением, сохранностью общей активности и трудовых навыков.

Это расстройство характерно прежде всего для шизофрении, понятие шизофазии было введено Э. Крепелином в 1913 году и некоторое время она считалась особой формой шизофрении, некоторые авторы даже выделяют отдельную форму шизофрении с таким названием.
Помимо шизофрении она может возникать при тяжёлом слабоумии.

Шизофазия – это всегда диалог с явным наличием мотивов высказывания. Больные ищут контакта, активно стремятся выразить свои мысли, сличают намерение и результаты, проявляют живой интерес к реакции и к словам собеседника. Они хорошо понимают и ситуационный смысл, и эмоциональный подтекст обращенной к ним речи. Наряду с грамматической разорванностью, громоздкой логореей, размыванием значения слов, их деформациями, обилием подмен парафазиями, анозогнозией сохраняются цель и гипотеза, темп и интонационно-мелодическая структура речевого сообщения. Все это придает ему психологическое единство. Несмотря на недоступность пониманию отдельных звеньев высказывания, в самых общих чертах его смысловой контекст собеседнику понятен. С точки зрения синтаксической организации речи, в ней преобладают глаголы, междометия, вводные слова и ходульные выражения. Глаголы часто оказываются новообразованными от существительных и употребляются не в личной, а в неопределенной форме. Путаются падежи, склонения, спряжения; многие фразы остаются незавершенными. Больной не может ни повторить свои речевые формулировки и лексические новообразования, ни каким-то образом развить их, дать хотя бы символическое или паралогическое обоснование и объяснение.

Это подтверждает неосознанный, непроизвольный, автоматический характер шизофазии, свидетельствует об отщеплении речевых функций от мыслительного процесса, который, по крайней мере, в аспектах селекции информации, целенаправленности, категориальных связей не нарушается. Нет и намека на распад программы высказывания, на полисемантизм и десемантизацию, на стереотипизацию и обеднение мышления, на шперрунги и негативизм. Отсутствует «схизис» и в остальных сферах психической деятельности. Речевые расстройства протекают изолированно от продуктивной психотической симптоматики, если таковая развивается. Поступки никак не вытекают из содержания высказываний. Эмоциональное реагирование со временем притупляется и приобретает примитивную окраску, но остается адекватным конкретным ситуациям. Постепенно формируется картина интеллектуальной недостаточности, переходящая иногда в органическую деменцию.

Также для шизофазии характерна повышенная речевая активность, речевой напор, а также «симптом монолога», характеризующийся речевой неистощимостью и отсутствием потребности в собеседнике.

Шизофазию можно охарактеризовать как преобладающее нарушение номинативной (обозначающей) функции речи, в то время как предикативная (повествовательная) речь страдает косвенным, вторичным образом и только лишь частично, а коммуникативные функции речи и дискурсивное мышление остаются сохранными.

Познание истины вносит здесь раскол. Она видна на фоне и за счет тьмы, но свет не может опираться на тьму и зависеть от нее. Знание, заметное только на фоне не­знания, еще не свет. Если я выделяюсь умом и знанием потому, что рядом стоят люди, которые ничего во мне не знают и совсем меня не понимают, то все это мое знание стоит ровно столько же, сколько их незнание, а посколь­ку в отличие от них я возношусь и надмеваюсь от своего знания, а они возможно знают что неумны, то я со всем своим многознанием не стою пылинки на их одежде. Если я в своем небывалом прозрении достигаю головокружи­тельных бездн, а рядом со мной стоит человек совсем не­мудреный, который и догадаться не может, каких глубин созерцания я могу достичь, то вся моя тонкость стоит ровно столько же, сколько его неотесанность; а если я считаю себя рядом с ним духовно богатым, когда он возможно понимает себя человеком простым и недалеким, то я со всеми безднами прозрения оказываюсь неизмеримо ниже его. И если я, наблюдая себя и сверяясь с умопомрачи­тельной глубиной моих молчаливых провидений, устраи­ваю свою жизнь необыкновенно красиво, чисто и мирно, а рядом ходит мой брат, который мыкается среди людей и ведать не ведает, что есть бездонный колодец, к кото­рому можно припасть и черпать там источники жизни, то вся моя чистота и красивость стоят не больше его греха и неприкаянности, а поскольку я притом любуюсь собой как тонкой игрушкой, тогда как он смиренно знает, насколь­ко он нелеп и недостоин, то по настоящей мерке достоин­ства он недостижим для меня.

Владимир Бибихин. Отдельные записи и отрывки из дневников

все чаще вырывается пугающий крик. все чаще руки хватаются за предметы увечий. все чаще призывают к каким-то действиям. все чаще прогоняют отовсюду. стыдно. не нахожу места. ношу мертвое, не в силах избавиться, и заливаю слезами, не позволяя проносящимся смерчам унести эту осевшую пыль. тернии впиваются глубже.

утопически сменить надоевшую оболочку и запустить в действие свои дороги экзистенции. одним нажатием кнопки проложить безлюдный маршрут. куда-нибудь. к тебе.

Мост

Я был холодным и твердым, я был мостом, я лежал над пропастью. По эту сторону в землю вошли пальцы ног, В по ту сторону — руки; я вцепился зубами в рассыпчатый суглинок. Фалды моего сюртука болтались у меня по бокам. Внизу шумел ледяной ручей, где водилась форель. Ни один турист не забредал на эту непроходимую кручу, мост еще не был обозначен на картах… Так я лежал и ждал; я поневоле должен был ждать. Не рухнув, ни один мост, коль скоро уж он воздвигнут, не перестает быть мостом.

Это случилось как-то под вечер — был ли то первый, был ли то тысячный вечер, не знаю: мои мысли шли всегда беспорядочно и всегда по кругу. Как-то под вечер летом ручей зажурчал глуше, и тут я услыхал человеческие шаги! Ко мне, ко мне… Расправься, мост, послужи, брус без перил, выдержи того, кто тебе доверился. Неверность его походки смягчи незаметно, но, если он зашатается, покажи ему, на что ты способен, и, как некий горный бог, швырни его на ту сторону.

Он подошел, выстукал меня железным наконечником своей трости, затем поднял и поправил ею фалды моего сюртука. Он погрузил наконечник в мои взъерошенные волосы и долго не вынимал его оттуда, по-видимому дико озираясь по сторонам. А потом — я как раз уносился за ним в мечтах за горы и долы — он прыгнул обеими ногами на середину моего тела. Я содрогнулся от дикой боли, в полном неведении. Кто это был? Ребенок? Видение? Разбойник с большой дороги? Самоубийца? Искуситель? Разрушитель? И я стал поворачиваться, чтобы увидеть его… Мост поворачивается! Не успел я повернуться, как уже рухнул. Я рухнул и уже был изодран и проткнут заостренными голышами, которые всегда так приветливо глядели на меня из бурлящей воды.

Ф. Кафка

твердый, как оникс, горячий, как чаризард
ты опасна, как мьюту, наш файт я бы выложил на ютуб

История любви между сыном священника Готфридом Бенном и еврейской поэтессой Эльзой Ласкер-Шюлер, у которой параллельно с его плясками смерти «Морга» вышли восторженные «Иудейские баллады», длится всю весну 1913 года. Так, 3 мая 1913-го Эльза пишет Францу Марку в Зиндельсдорф: «Я и правда опять влюбилась». А именно: в доктора Бенна.

За короткое время Марк, с которым она познакомилась лишь в декабре 1912-го, и который уже вскоре после этого пригласил ее в свою провинциальную идиллию в Зиндельсдорф, стал близким другом Ласкер-Шюлер. Она называла его не только своим «Синим всадником», но прежде всего «полубратом Рубеном». В ее восточном царстве фантазий такого близкого родства не удостаивался больше никто. Карл Краус был ее «Далай-ламой», своего мужа Георга Левина она окрестила «Гервартом Вальденом» (бросив ее, он хотя бы сохранил это имя), Оскар Кокошка – «Трубадур» при дворе, Кандинский – «Профессор», Тилла Дюрье – «Черная Пантера», а Бенн становится «Гизельхером»: Нибелунгом, язычником, варваром.

Хаотично воспламенявшаяся на волне экзальтированной эйфории, Ласкер-Шюлер покоряла поэтические сердца мужчин, по жилам которых растекался тестостерон, и возносила их до неведомых высот. А мужчин, запуганных излишней женственностью, Райнера Марию Рильке и Франца Кафку, например, ее бурлящее женское начало отпугивало и обращало в бегство. Женщины презирали эту неухоженную femme fatale за ее небрежность, безответственность, безудержность – и сидя вечерами в одиноких креслах, тайком ею восхищались, когда мужья уходили пропустить стаканчик, а они оставались листать журналы. Одна Роза Люксембург восхищалась ею открыто и в горячие летние месяцы 1913 года демонстративно гуляла с ней по улицам.

И вот одним майским вечером Эльза Ласкер-Шюлер послала Францу Марку извещение о влюбленности в Бенна: «В какой раз я бы ни влюбилась, всегда – новое чудо, в то время как у других все по-старому. Знаешь, у него вчера был день рождения. Я послала ему целую коробку подарков. Его зовут Гизельхер. Он из Нибелунгов». Однако Марк – то ли жена помешала, то ли сам он уже устал от выходок утомительной берлинской подруги – отправляет ответное письмо лишь пару месяцев спустя. На что Эльза пишет: «Ты радуешься моей „новой любви“ – ты говоришь это так легко и даже не подозреваешь, что тебе бы плакать со мной – ибо – она уже потухла в его сердце, как бенгальский огонь, горящее колесо – оно меня переехало». Возьми на заметку: не тяни с ответом, если хочешь поздравить Эльзу Ласкер-Шюлер с новой любовью, иначе она уже будет в прошлом.

Поначалу между Готфридом Бенном и Эльзой Ласкер-Шюлер все было так, словно столкнулись скорый поезд с восточным экспрессом и сплелись в изящный дымящийся конструкт из стали и крови. Но в итоге осенью – лишь холодный дымок над обломками. За девять месяцев в промежутке возникает несколько самых красивых немецких любовных стихотворений двадцатого века.

Об этой любви мы знаем все и не знаем ничего. Даты неоднозначны, спорны, берлинское начало сумрачно, как и осенний финал – возможно, на Хиддензе; однако об их чувствах известно все, потому что свою любовь они инсценируют как публичную love story, стихотворениями друг другу, друг для друга, друг о друге – их печатают в «Штурме», «Факеле» и «Акционе», ведущих журналах того времени. Бенн в них – «Адам среди обезьян», устремившийся за «смуглянкой», за своей «Руфью», архаической женщиной. Беспримерное влечение охватывает обоих: будут сражения, бои за территории, жаркие клятвы, раны, когти на лапах. В самом начале она напишет: «Благородный король Гизельхер / Пронзил меня прямо в сердце / Копьем».

Благодаря уникальному свойству подмечать сущее, ей удался один из самых беглых и ясных портретов Бенна: за считанные секунды проведенная тушью по листу линия, нос крючком, голова рептилии, веки, несущие на себе, казалось, груз столетий. А внизу грудь Нибелунга украшает восточная звезда. Рисунок появится в «Акционе» от 25 июня 1913 года – под ним текст Ласкер-Шюлер о «Докторе Бенне»: «Он спускается под своды больницы и вскрывает мертвых. Утроба, что не насытится тайной. Он говорит: „Мертв так мертв“. Евангельский язычник, христианин с главой идола, носом ястреба и сердцем леопарда». Рядышком было напечатано и стихотворение Бенна, восьмая часть его цикла «Аляска», который одним названием намекает, что речь идет о теории поведения холода. Простоты ради первое любовное стихотворение к боготворимой поэтессе называется «Угрозы»:

Моя любовь – любовь зверя
Все решилось в первую ночь
Впиваться зубами в объект тоски
Гиена, тигр и коршун украшают мой герб.

Ответ Эльзы Ласкер-Шюлер выходит в следующем номере «Штурма» под названием «Тигр Гизельхер»: «Я ношу тебя всюду с собой, / Зажав зубами». Вся художественная среда Берлина наблюдает, как два чудака публично чествуют себя. Господин доктор с туго повязанным галстуком и хорошими манерами, чьи пальцы всегда пахнут дезинфицирующим средством, которым он моет руки, только что копавшиеся в трупах. И дважды разведенная мать-одиночка в поношенных платьях, увешанная бижутерией, цепочками, серьгами. А так как она без конца убирала со лба непослушную прядь, все на ней звенело и бренчало. «Ни тогда, ни потом нельзя было пройти с ней по улице, чтобы весь мир не замирал и не смотрел ей вслед», – напишет позже Бенн. А если они не ходили вместе по улицам, то печатали друг для друга свои пылкие признания, притяжения и отторжения. Самым большим триумфом для Эльзы Ласкер-Шюлер стало, когда Бенн поселился в ее царстве. Он стал королем Гизельхером при дворе царевича Юсуфа – еще летом 1912 года он что-то напридумывал в военных документах о «блуждающей почке», не позволяющей ему садиться в седло. Такой почки не было ни в его времена, ни сегодня. Бенн никогда не страдал ничем подобным, тем не менее, эта выдумка помогла ему обратить внутреннее беспокойство в поэтический диагноз. Вырвавшись из военного мира, Бенн проводил ночи с возлюбленной, забирался на чердаки и в подвалы, учился любить, учился жить. И когда минуют зимние ночи в кафе, мансардах и подъездах, и весна, словно вирус, поражает Берлин, можно представить, как они сидят вдвоем на берегу Хафели, в камышах, под луной, она играет с его руками, он – с ее локонами, а потом они сочиняют: «О сладкие твои уста столько блаженств мне дали».

Но в итоге, когда битва сыграна, она напишет: «Я воин с сердцем, он – с разумом». Большой проект протестантско-еврейского примирения, под который они стилизовали свою любовь – тут Юсуф, царевич Фиванский, как она себя называла, тут Нибелунги – провалился. «Верность Нибелунгов» она считает бессмысленной верностью ложному. С самого начала она знала, на что шла с этим доктором с колючим взглядом и залысинами. Но разрыв с ним выбивает ее из колеи, как ни с одним мужчиной ни до, ни после. Она знала, что была пророчицей еврейского народа – и доктор Бенн со своей помадой в волосах и гамашами на ногах был нужен ей в противовес ее восточному миру, как олицетворение мира германского. Но юный Нибелунг устремляется вперед, оставив отчаявшуюся стареющую иудейку в прошлом. Она постоянно мучается лихорадкой, воспалениями под чревом, болями; осенью 1913 года от душевных мук, причиненных ей Готфридом Бенном, доктор Альфред Дёблин пропишет ей морфий.

Florian Illies. 1913 :Der Sommer des Jahrhunderts

3 апреля Франц Кафка сообщает, что непоправимо болен – он пишет своему другу Максу Броду: «Представляю, например, что лежу плашмя на полу, разрезанный, как жаркое, и рукой медленно подталкиваю один из кусков какой-то собаке в углу – такими представлениями каждый день питается моя голова». И в дневнике: «Постоянно перед глазами стоит образ, как широкий мясницкий нож в спешке, с механической повторяемостью врезается в меня сбоку, отрезая ломтик за ломтиком, которые, сворачиваясь от столь быстрой работы ножа, разлетаются по сторонам». Так дальше нельзя. Друзья бьют тревогу, Кафка сам всерьез опасается слететь с катушек. Он почти не спит, страдает мигренями и расстройствами желудка. Сочинять он вообще не может – разве что только письма в Берлин к Фелиции. Но и с этим теперь сложнее, с тех пор как идеальный образ из писем обернулся женщиной из плоти и крови, рядом с которой он в Берлине дрожал от робости. Он дошел до предела. Вот и здесь: «бёрн-аут», или – «неврастения». Но в отличие от Музиля, Кафка не идет к врачу. Он прибегает к самолечению. И 3 апреля посещает огородничество «Дворски» в рабочем квартале Нусле и предлагает свою помощь в прополке. Редко когда он принимал столь разумное решение: потянуться к земле, когда земля уходит из-под ног.

Ему можно выбрать между цветами и овощами. Кафка, естественно, выбирает овощную грядку. Он начинает 7 апреля, ранним вечером, отработав в страховой компании. Моросит небольшой дождь. На Кафке резиновые сапоги.

Неизвестно, как часто он ездил на огород. Известно лишь, почему он в конце апреля отчаянно ищет простора. Дочь садовника посвящает его в свой секрет: «Мне, думающему работой излечиться от неврастении, приходится слушать, что брат этой девушки – звали его Ян, и, собственно, он был садовником и предполагаемым наследником старика Дворски, и даже владел уже цветочной плантацией – два месяца назад, в возрасте двадцати восьми лет, отравился от меланхолии». Даже там, где он думает отдышаться от внутренних мук, веет смертельной меланхолией. Озадаченный Кафка покидает огород на Нуслеровом склоне. Нигде не обрести покоя, нигде.

Florian Illies. 1913 :Der Sommer des Jahrhunderts

Я оставался в немыслимой стороне от всего, что когда-либо происходило. Все это было не моим. Все это происходило не со мной, потому что и меня не было, и всех этих событий, так пугающих все мое существо.

Темный и однообразный вечер. Он тянется бесконечным потоком не-моих воспоминаний. Все куда-то вглубь, не туда, но и не в суть. Передо мной открыты все дороги и каждый путь уникален, но разве их я ищу? Рядом со мной достигающие катарсиса, убивающие себя также медленно, как и я сам. Они за стеклянной дверью. Эта дверь - это я. Она громоздится и не дает рассекающим волнам человеческого безумия хлынуть в меня, они стерегут меня самого от призрачных воплощений чужих рук.

Я открываю глаза на пересечении каких-то дорог, вокруг люди и по моим стеклам бьет ужасающий дождь. Я хотел впустить их всех, чтобы они были где-то здесь, рядом с тем, что я называю собой, но никогда не вытаскивал ключа, для невозможности открыть с внешней стороны.

Сейчас происходило нечто похожее: я сидел где-то в середине незнакомой мне комнаты, потреблял жидкость из плохо налитого стакана, смотрел на окружающих людей и не мог понять, как им могут быть интересны собственные разговоры.

Я ошибочно полагал, что нечто должно было прийти и случиться. Само по себе. Без видимой причины, которую я смог бы прочесть.
Я думал, что кто-то иной, по стечению обстоятельств, сделает все мои попытки.
Мне попросту нечего было делать. Ничто не интересовало меня. Никакое занятие не казалось мне занимательным.
Мне нечего было сказать.

И я бы с удовольствием разбил каждое написанное выше слово, вдребезги, полностью. Но писал их я, а разрушать собственные мысли противозаконно. Даже если в них больше нет смысла.

только с утра не плачь

тихо позови
с троп нам не свернуть
сон украл огни
ночь укрыла суть

спит в твоей груди
нитей страхов ком
тени впереди
в черном небе гром

тихо-тихо звал в ночи
ждал ее тени бег
лихо дико сжег в печи
алым оставив снег

тихо-тихо болью выл
знал, когда грянет час
все имена забыл
помнил одних лишь нас

именем всех огней
пламенем всех имен
если бежать быстрей
ночь обернется днем

полнолунием сладких трав
нежно скошенных в черный гон
по ладоням печаль собрав
нашу явь обернет он в сон

А знаете с чего всё начиналось? С вагона. Меня рожали в трясущемся вагоне метро под взглядами десятков людей. Когда я родился, мне это не понравилось. Я говорю, почему тут так шумно? Все отводят глаза в сторону. Я говорю, почему тут так холодно? Меня укутывают в одеяло. Кто-то плачет. Не я. Они. Все плачут. Всем стыдно, всем жутко. Их сердца разрываются вместе с их почками и всеми внутренностями. Кровь вытекает наружу через глаза, уши. А потом ничего. Мы приехали, пора выходить. На платформе пусто. Я выхожу в город и смотрю в небо. Там тоже пусто. И на улице пусто. Мне здесь не нравится, и я ухожу в другой мир. Там есть дерево, и под деревом сидит старик. Я кидаю в него валяющееся рядом яблоко и ору, чтоб он проваливал к чёрту. Старик не двигается. Я подхожу и со всей силы пинаю его. Ноге больно, мне обидно. А старик всё сидит. Его глаз выкатывается из глазницы. Я ловко ловлю его языком и съедаю. Довольно вкусно, но не очень. Я взваливаю старика на плечо и иду с ним дальше. А дальше только работа. Прихожу с ним на работу, значит, а меня спрашивают, мол это кто. Я говорю, дед. Ну сажай его, пусть работает. Все должны работать. Всю жизнь. Но дед не хочет работать, он падает головой на стол и катается по нему. Господи, за что. Я говорю, чтоб он хотя бы сделал вид, что работает, но он падает под стол и там лежит, не двигаясь. Ну и чёрт с ним. Я хочу спать и засыпаю. А просыпаюсь из-за того, что чья-то маленькая ручка меня трогает. Я открываю глаза и вижу ребёнка. Маленького, лет пяти, грязного, в лохмотьях. За ним стоят ещё около десяти таких же детей. На каждом из них порядковый номер. Я спрашиваю, что они здесь делают. Они говорят, что их выращивают на органы, которые мы в себе носим. И я тоже. И они хотят забрать их назад. Мальчик разрывает мне грудную клетку, забирает лёгкие. Другой подходит и забирает сердце, третий желудок и так далее. Я лежу и мне нечем дышать, нечему стучать в моём сердце, нечему любить, нечему страдать, нечему ощущать. От моего тела ни осталось ничего. Я умираю? Я умираю? Я умираю? Да не умираешь ты, пьяный говнюк. Я просыпаюсь в луже своей блевотины на пороге своей квартиры. Значит, почудилось. Значит, всё не так плохо. Или наоборот. Не в силах подняться, я вползаю в квартиру весь в блевотине и доползаю до ванной. Набираю, ложусь, вскрываю вены. Всё по давно известному алгоритму. Тепло и приятно. Я умираю. Через 3 часа кто-то выламывает дверь, достаёт мой труп из ванной и приводит в чувства. Придётся снова жить.

hikikomori/6.5.15/6:20