холод

меня пожирают сомнения и ты начинаешь суетиться

one day for the last time
you'll believe again
in your burning hopes

i'm dying every day with you
no way to save ourselves

breathe your life in me
feed me with all your pain
give me the sense
of the useless things around me
i hate being nothing

затворничаем, неприспособленные для всего совместного, в расстояннии световых лет. провода спутали в непробиваемый шум. в снах, которые ты не посещаешь, заклеванная птицами, сквозь мусор, пробираюсь кротам в норы. мокро. омерзительно. но я стараюсь, правда (смейся). непостижимо далекая твоя реальность, в которую так просто не пустят. там все другое. заглуши и проецируй на меня. обвинения за превышение дистанции. а если дойдет до каторги, тогда уж вместе. без возражений.

"Дело в том, что, как бы далеко ни заглядывал я в свое прошлое, мне неизменно вспоминается, как мучила меня скука. Но наверное, нуж­но договориться и по поводу самого этого слова. Для большинства людей скука — это нечто противоположное состоянию, которое испытываешь, приятно проводя вре­мя, развлекаясь, а развлекаться — это значит отвлекать­ся, забываться. Для меня же, напротив, скука вовсе не противоположна ощущению, испытываемому при раз­влечении, я бы даже сказал, что в каком-то, хотя и очень специфическом смысле, она даже схожа с развлечени­ем. Скука для меня — это ощущение неполноты, недо­статочности окружающей меня реальности, ее скудос­ти, ее несоответствия собственным возможностям. Если прибегнуть к сравнению, я могу уподобить свое состоя­ние в тот момент, когда я скучаю, ощущениям человека, который в зимнюю ночь спит под слишком коротким одеялом: натянешь его на ноги — мерзнет грудь, натя­нешь на грудь — мерзнут ноги, и в результате так и не удается толком заснуть. Если поискать другое сравнение, то можно вспомнить о том, как иногда вдруг, совершенно необъяснимо, в комнате начинает мигать электрический свет: то светло, и все ясно видно — вот кресла, вот диваны, вон там, подальше, шкафы, этажерки, картины, занавески, окна, двери, то внезапно — мгновенье спус­тя — вокруг темно и пусто."

А. Моравиа. Скука.

Все это кончилось и ничего подобного никогда не существовало. Я стол посредине заброшенного здания и не мог придумать, что мне сказать ему. Всех забывают? - Банально. Все будет хорошо? - Еще омерзительней. Оно хотело услышать мой голос, но было слишком обречено, что бы дать кому-то жизнь.

УЖАС

Я в комнату забытую входил.
Сверкали звёзды бешено во мраке,
На синем фоне лаяли собаки,
И раны сосен ветер бередил.

Тупым покоем вдруг сковали вновь
Уста мои отравленные маки;
Роса, мерцая, подаёт мне знаки
И падает, и падает, как кровь.

Из зеркала спустился сумрак серый,
И, медленно пронизывая сферы,
Лик Каина из тьмы плывёт ко мне.

Я слышу: шёлком шелестят портьеры,
Льёт свет луна - и пустота без меры…
Убийца мой со мной наедине.

Georg Trakl
Пер. Борис Скуратов

Живой, это тот, на ком заживает боль. Другие - не живые (которые не имеют боли).

Андрей Платонов. 20-ая записная книжка, 1942 г.

впитавшие потоки стонущей любви бесплодные черные земли

Всякий муж призван творить. Плодовитость в прямом смысле была, вероятно, знаком с небес. В дитяти продолжается род плоти и род духа, если отец по крови — к тому же и духовный родитель. В мужском сознании дремлет жажда творить, превосходить самого себя — через взятие крепостей, через искусство, через всяческое освобождение духа. Не все могут быть великими полководцами, поэтами или мыслителями. Но с нашей точки зрения, не это важно. Вид творчества — дело второстепенное. Важнее творчество изначальное: личность. Вот что каждый из нас должен выкристаллизовать из опыта, из борьбы, из поражений, из страданий: сознание. Благодаря ему мы сохраним себя. В нем — оправдание того, ради чего мы появляемся на свет, ради чего нужен наш героизм.

Mircea Eliade. Apologia virilităţii

Лютик вдруг обернулся.
- За нами кто-то едет. На телеге!
- Это ж надо! - не оглядываясь, усмехнулся ведьмак. - На телеге! А я-то думал, местные ездят на нетопырях.