Antichrist

Уильям Шекспир

Сонет 90

Уж если ты разлюбишь - так теперь,
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.
Будь самой горькой из моих потерь,
Но только не последней каплей горя!

И если скорбь дано мне превозмочь,
Не наноси удара из засады.
Пусть бурная не разрешится ночь
Дождливым утром - утром без отрады.

Оставь меня, но не в последний миг,
Когда от мелких бед я ослабею.
Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг,
Что это горе всех невзгод больнее.

Что нет невзгод, а есть одна беда -
Твоей любви лишиться навсегда.

– Ты совершенно точно не плохая, – говорит он с такой убеждённостью, какой у неё самой никогда не было. – Знаешь, почему я так думаю?
Она смотрит на него и тает. В темноте комнаты его глаза выглядят тёмно-янтарными, обрамленные длинными ресницами; он смотрит настойчиво и упорно.
– Почему?
– Потому что я потерял всех, кого любил, и вместо них обрел тебя. У вселенной, наверное, было много вариантов, но она послала тебя назад.

Кто-то вошел в комнату, а Дрю даже не постарался открыть глаза. Воздух был тяжелым и успокаивающим. Он услышал шарканье и лязганье горшка на маленькой печи. Чья-то рука подняла ему голову, и он попил. Бульон в забытье по вкусу напоминал еду Норы. В своих фантазиях он угадывал трудноуловимые следы её готовки.
Какие-то руки снова прикоснулись к его лицу, но уже более мягкие руки, и Дрю гадал, как долго он не брился, что его щетина пробивалась через кожу нещадимых пальцев милой Лин.
- Я оброс, - пробормотал он. – Прости меня, я…
- Ты прекрасен, - прошептала Нора в его сне.

Мне нравилась её фигура после рождения нашей дочери, только вот я не знал, как на самом деле признаться в этом ей. Я любил её грудь и бёдра. Любил наблюдать за тем, как она кормила нашу принцессу, а затем сворачивалась клубочком рядом со мной. Я чувствовал, словно с появлением нашей дочери все чертовски важные кусочки моей жизни собрались воедино. Однако сохранилась доля стыда от необузданного желания её тела после, следует признаться, крайне тяжёлых родов.

И в этот миг он ощутил радость – спокойную и одновременно будоражащую радость оттого, что он до сих пор жив, что его не убили, хотя много раз могли; и тогда бы он не оказался в ту ночь в гостиничном номере и не прикасался бы к её бедрам, и никогда бы не увидел, как она медленно шагнула назад, затем легла на кровать, на безупречно гладкое покрывало, продолжая пристально смотреть на него сквозь упавшую на глаза чёлку, мокрую от снега и дождя, не поднял бы ей не спеша юбку до самой талии и не обнажил бы её ноги… Она смотрела на него со странной смесью покорности и вызывающего бесстыдства, а он, всё ещё безупречно одетый, встал пред ней на колени и приник губами, онемевшими от зимнего холода, к тёмной ложбинке между этими длинными безупречно стройными бёдрами, к горячему, непередаваемо нежному, сладчайшему, влажному при соприкосновении с его губами и языком, неповторимо притягательному телу любимой женщины.

— Ты влюбился, как мальчишка! Что в ней такого? Внешность? Имя? Кто она такая вообще? Пройдет мимо — не обернешься!
— Разве я влюбился? Просто при звуке её голоса - немею. Когда она на меня смотрит - теряюсь. Я рядом с ней, и дрожь в теле невозможно унять.
Мы живем почти 3 года, а кажется - всегда были вместе.
Разве я влюбился? Я люблю.

А ведь это очень важно - прочувствовать и принять погоду друг друга. У всех она разная. Один живёт в вечной осени с равномерными и безучастными дождями, другой - в одухотворяющей весне, где после дождливого дня наступает солнечный. Важно не заставлять ближнего быть тем, кем ты хочешь его видеть. Не упрекать. Всё равно он останется собой, вернётся в свою погоду, пусть и самую холодную на планете.