11 september

влюбляются не в лица, не в фигуры,
и дело, как ни странно, не в ногах.
влюбляются в тончайшие натуры,
и трещинки на розовых губах.

влюбляются в шероховатость кожи,
в изгибы плеч и лёгкий холод рук.
в глаза, что на другие не похожи,
и в пулемётно-быстрый сердца стук.

влюбляются во взмах ресниц недлинных,
и родинки на худеньких плечах.
в созвездие веснушек чьих-то дивных,
и ямочки на бархатных щеках.

влюбляются не в лица, не в фигуры -
они всего лишь маски, миражи
влюбляются надолго лишь в натуры,
влюбляются в мелодии души.

Я пишу незнакомцам стихи
На истерзанных счастьем листах
Мои ночи трагично тихи
Гильотины висят на мостах

Авангард и жестокий гротеск
Дерзновенно вонзает кинжал
В образ мой, в коем есть этот блеск
Прокричавший вскричит "Я упал"

Честолюбно стою на ногах
Я слаба как березовый прут
Вся могучая власть лишь в словах
Так безумно, безудержно глуп

Мертвой птицей вспарю к небесам
Твои речи столь томно тихи
Без тебя тяжко даже глазам
Я пишу незнакомцам стихи

24.06.13

В двух случаях людям нечего сказать друг другу: когда они расставались так ненадолго, что ничего не успело произойти, — и когда разлука так затянулась, что изменилось все, в том числе и они сами, — и говорить уже не о чем.

Михаил Веллер

В траве — тишина,
Тишина
В траве — тишина,
в камыше — тишина,
в лесу — тишина.
Так тихо,
что стыдно глаза распахнуть
и на землю ступить.
Так тихо,
что страшно.
Так тихо,
что ноет спина.
Так тихо,
что слово любое сказать —
все равно что убить.
Визжащий,
орущий,
разболтанный мир
заболел тишиной.
Лежит он —
спеленут крест-накрест
ее покрывалом тугим.
Так тихо,
как будто все птицы
покинули землю,
одна за одной.
Как будто все люди
оставили землю
один за другим.
Как будто земля превратилась
в беззвучный
музей тишины.

Так тихо,
что музыку надо, как чье-то лицо,
вспоминать,
Так тихо,
что даже тишайшие мысли
далёко
слышны.
Так тихо,
что хочется заново
жизнь
начинать.
Так тихо…

Роберт Рождественский

Старый коричневый диван у окна, расстроенное пианино с сотнями фарфоровых фигурок на нем, ковер с разводами, изъеденный не то молью, ни то жизнью, горсть скомканных бумаг в зацветшем углу, ветхий шифоньер, пара штор, несколько вещиц на стуле у инструмента. Все так органично, словно так было и всегда.

Посреди этого буйства непреднамеренного окончания стоит женщина, что когда-то практически цвела. В её глазах нет уж былого огня, руки её слабы и обвисли под гнетом несусветной чуши. Она такая, совсем неземная, словно и не из этого мира, будто и совсем мертва. Эта угрюмая статуя стоит посреди чернильной кляксы собственной жизненной оплошности, стоит и вспоминает тот единственный день, когда она могла все. Тот странный день, когда она горела, пылала, обжигала.

Её зову Катерина, она практически слепа. На ней старое платье её матери, а в руках она крепко сжимает платок, что ещё никогда не оставляла в покое. У Катерины ещё девичий стан, но и душою, и цифрой в паспорте, она давно увяла. Её никто не навещал уже недель с двенадцать, а раньше она была актрисой. Она блистала, была любовницей Людовика, одной из восьми статуй в антураже, пылкой Джульеттой, возвышенной Афелией, она могла бы быть кем угодно, но она Катерина из квартиры 8.

Никто не знает, что сегодня её придуманному сыну могло бы стукнуть сорок пять. Он мог бы ворваться в её келью смуты, схватить её за плечи и притянуть к себе. Она сотни раз прокручивала в уставшем мозгу такой расклад, но, увы, в комнату никто так и не вошел. Сложно представить, но на ночь, Московская прима не закрывает двери, чтоб кто-то ненароком не оказался не удел. Катерина ждет его, своё эфемерное счастье. Она придумала эту историю с сыном, когда была ещё никому не известной девчонкой двадцати лет, когда жила она не в столице, а в глуши с клопами. Точнее, это все ей просто приснилось:

« Зеленоглазый мальчишка

Немного старше шести

Сурово мил, но не слишком

Схватился за кисть руки

Вздымает к небесам очи

Любовно песни поет

Такие у меня ночи

Такое меня больше не ждет

Он умилительно чуток

Не отойдет ни на миг

Но столь отчаянно жуток

Шутливый мой озорник

Меня покинет он на рассвете

Лишь заспелеет в дали до красна

Он не такой, как все малые дети

Он плод волненья, и мнимого сна

Я стою в каком-то парке, отовсюду льется свет, и тут, вдруг, ко мне подбегает смутно знакомый мальчик, и крепко хватает за руку. Сперва я слегка испугалась, и даже решительно её одернула, но он не отставал, и тут я заглянула в омут его глаз, и все мне стразу стало ясно.

Мальчик никогда не называл меня мамой, но я это точно знала. Он не покидал меня ни на шаг, и мы мерно с ним следовали по широкой тропе. Он слегка цеплялся за мои холодные пальцы, а я, вся дрожа, сжимала его по детски нежную ладонь. Я держала его руку так, словно отпусти я её, и все вокруг меня погибло. В тот момент я по настоящему была счастлива, в тот момент я горела.

Сперва я боялась его о чем-то спрашивать, чтоб не спугнуть, словно осеннюю птицу, потом же и без его легких слов мне все было понятно. Я разглядывала и впитывала в себя каждую его частичку. Как солнечные лучи играют в стоге его волос, как легка его одежда, как трогательно он заглядывает мне в лицо и смертельно молчит, как я вижу в нем столько нас. Я чувствовала, что скоро его потеряю.

Сжимая его руку я понимала, что ему, должно быть, больно, но чего стоило мне всего раз окунуться в омут памяти. Я сдавливала его покрасневшую ручку и чувствовала, как все ускользает от меня, как теряется смысл стоять перед сотнями чемпионов мира и меров Москвы просто потому, что встряхнуть его копну русых волос мне дороже.

Как все было тогда счастливо и шатко. Мне никогда не забыть, как вскоре мы словно разорвались, и он побежал дальше, а я осталась стоять у зеленого дуба, и всматриваться в его удаляющийся силуэт.

Наутро я проснулась в огне, и с тех пор все как- будто больна. Это моя жизнь, это мой сын, это мой путь, и в нем я совершенна одна».

Катерина ещё долго стояла посреди грязной комнаты, в её руке был старый платок, а на сухих устах красовалась полуразрушенная улыбка.

Она знала, что выбор есть всегда.

Я так устала без тебя скитаться

И отбиваться от потерь

К худым ногам прохожих прижиматься

И засыпать, когда твоя закрыта дверь

Быть на других слегка похожей

И помнить каждый свой ночной кошмар

Прочувствовать, детально, кожей

Как потухает мой губительный пожар

Беспечно миру дивоваться

Когда огнем в моей груди

Тебе назначено венчаться

И все осталось позади

Я так устала от всего, и от своих противных слов. Какой я мерзкий экспонат сижу и жалею себя в столь прекрасный вечер, когда возможно практически все. Все, кроме тебя и внутреннего равновесия.

Я вновь ною по о своем двадцатилетии, о проклятых клопах, о ненасытной памяти, о потерях потерь, обо всем.

Как утомили меня замечания и их отсутствие, я просто устала. Сейчас бы лечь лицом в пол на суток двенадцать и просто перестать. Все так сумбурно.

"Жила была девочка из самого далекого в мире городка. Однажды утром она нашла ракушку неземной красоты, прогуливаясь по пляжу мимо холодного моря, и эта ракушка оказалась не самым ценным, что было в её жизни. Эта милая безделушка была нелепым утешеньецем, дополнением к набору спасателя, но ни как не необходимостью. Просто вещь, как и её обладательница."

Вы знаете, мои дорогие, я совершенно ничего не хочу сегодня решать. Я хочу сжечь все дотла, сесть на пепелище и зарыдать о своей свободе, но никогда больше не ныть непонятным людям в подозрительных соц.сетях, где общение заключается в перебрасывании, порой и не плохих, картиночек.

Вот женщина!.. о, знаю я давно
Вас всех, все ваши ласки и упреки,
Но жалкое познанье мне дано.
И дорого плачу я за уроки!..

И то сказать, за что меня любить?
За то ль, что у меня и вид и голос грозный!
(Подходит к двери жены и слушает)
Что делает она: смеется, может быть!..
Нет, плачет.
(Уходя.)
Жаль, что поздно!

Неужели?
Я страшен? нет, ты шутишь, я смешон!
Да смейтесь, смейтесь же… зачем, достигнув цели,
Бледнеть и трепетать? скорее, где же он,
Любовник пламенный, игрушка маскерада;
Пускай потешится, придет.
Вы дали мне вкусить почти все муки ада -
И этой лишь недостает.

Я сердцем слишком стар, ты слишком молода,
Но чувствовать могли б мы ровно.
И помнится, в твои года
Всему я верил безусловно.

Но я люблю иначе: я все видел,
Все перечувствовал, все понял, все узнал,
Любил я часто, чаще ненавидел,
И более всего страдал!
Сначала все хотел, потом все презирал я,
То сам себя не понимал я,
То мир меня не понимал.
На жизни я своей узнал печать проклятья,
И холодно закрыл объятья
Для чувств и счастия земли…
Так годы многие прошли.
О днях, отравленных волненьем
Порочной юности моей,
С каким глубоким отвращеньем
Я мыслю на груди твоей.

Ах, мой творец!..
Да ты всегда не в духе, смотришь грозно,
И на тебя ничем не угодишь.
Скучаешь ты со мною розно,
А встретимся, ворчишь!..
Скажи мне просто: Нина,
Кинь свет, я буду жить с тобой
И для тебя; зачем другой мужчина,
Какой-нибудь бездушный и пустой,
Бульварный франт, затянутый в корсете,
С утра до вечера тебя встречает в свете,
А я лишь час какой-нибудь на дню
Могу сказать тебе два слова?
Скажи мне это… я готова,
В деревне молодость свою я схороню,
Оставлю балы, пышность, моду
И эту скучную свободу.
Скажи лишь просто мне, как другу… Но к чему
Меня воображение умчало…
Положим, ты меня и любишь, но так мало,
Что даже не ревнуешь ни к кому!

Маска

Ты! бесхарактерный, безнравственный, безбожный,
Самолюбивый, злой, но слабый человек;
В тебе одном весь отразился век,
Век нынешний, блестящий, но ничтожный.
Наполнить хочешь жизнь, а бегаешь страстей.
Все хочешь ты иметь, а жертвовать не знаешь;
Людей без гордости и сердца презираешь,
А сам игрушка тех людей.
О! знаю я тебя…

Напрасно я ищу повсюду развлеченья.
Пестреет и жужжит толпа передо мной…
Но сердце холодно, и спит воображенье:
Они все чужды мне, и я им всем чужой!

Бог справедлив! и я теперь едва ли
Не осужден нести печали
За все грехи минувших дней.
Бывало, так меня чужие жены ждали,
Теперь я жду жены своей…
В кругу обманщиц милых я напрасно
И глупо юность погубил;
Любим был часто пламенно и страстно,
И ни одну из них я не любил.
Романа не начав, я знал уже развязку,
И для других сердец твердил
Слова любви, как няня сказку.
И тяжко стало мне, и скучно жить!
И кто-то подал мне тогда совет лукавый
Жениться… чтоб иметь святое право
Уж ровно никого на свете не любить;
И я нашел жену, покорное созданье,
Она была прекрасна и нежна,
Как агнец божий на закланье,
Мной к алтарю она приведена…
И вдруг во мне забытый звук проснулся:
Я в душу мертвую свою
Взглянул… и увидал, что я ее люблю;
И, стыдно молвить… ужаснулся!..
Опять мечты, опять любовь
В пустой груди бушуют на просторе:
Изломанный челнок, я снова брошен в море:
Вернусь ли к пристани я вновь?
(Задумывается.)

Как же меня безгранично достало всё

Как же мне опостыло это бремя

Как же мне двадцать лет…

Как же сгорает время…

Как же хвосты комет?

Как же леприконы и брауни?

Как же тоска берет,

как же мы все случайны…

Как же горесть в глазах?

Как же усталые мысли?

Как же наличие в снах

нашей придуманной жизни?

Как ты теперь живешь?

Как же мне спать не зная

как ты фальшиво берешь

руку у самого края

Как карновал страстей

Как мелкие стычки

Как миллион когтей

меня раздирают привычки