my slough

это многое, когда есть куда возвращаться

уйти из одиночества в тотальное одиночество

разве для этого я сбегала в чужой город, чтобы встретить человека, который снова переломает меня?

в чужом городе самое сложное в отсутствии людей, которых можно обнять без объяснений.

когда кто-то поселяется в мечтах и мыслях, он обязательно постепенно перестает участвовать в жизни.

Н.

а у этих такая спесь,

и в глаза глядеть до ужаса неприятно:

там скандалы, крики, откуда-то зависть, месть,

и попахивает скупой и дряхлой

пережитой измученной подлецой.

он угрюм, молчалив и скромен.

я смотрю на него и чувствую:

он устроен

абсолютно не по подобию этих лиц.

все, что нас ломает и мучит,

все, что нас бьет, калечит,

терзает, губит,

рубит дело все на корню.

все, что мы воспринимаем болью,

несносной ношей, тяжелой скорбью -

все это нас неизменно лечит

и правит.

этот яд заполняет бреши

бесцветным тугим расплавленным веществом.

это наша огранка, наша лепка,

высшая суть - это с Богом лихая сделка.

мастер знает, где вычистить, где исправить,

а ты не даешься ему никак,

кричишь, стенаешь и ждешь помилования

и на помощь его зовешь, закрывая лицо руками.

что ж:

раз тебе не по нраву такой правеж,

оставайся пустым законченным самозванцем,

как кривая чаша,

как ржавый воткнутый в землю нож.

те сутулятся и горбятся

под тяжелой ношей своей ленцы,

а ему что ни день, то статься -

выйти вон и брезговать,

мол, гляди:

эти вот помышляют уж и о пьянстве.

от чего-то гремит и саднит в груди,

разве вот не от извечно людского блядства,

этой мерной хрупкости, ревности и тоски?

а такое бывало с вами?

когда человека можешь не видеть месяцами, годами.

и не ломит, не бьет, не стреляет, не колется,

а вот встретишь случайно в каком-нибудь супермаркете,

и тогда все нутро сжимается и заходится.

будто кто-то всадил в тебя здоровенный идентификатор,

что пищит всякий раз, когда в зоне доступа,

осязания, чувств, восприятия, в зоне возгласа:

между вами всего-то вытнутая рука.

ты стоишь и не знаешь как дальше водится,

ты стоишь и смотришь, как мел бела.

—ну привет, как жизнь, как там твой удел?

— что мне скажешь: осунулся, постарел?

— нет. так же молод, свеж и красив, разве столько прошло

как мы виделись? мог хотя бы мне позвонить тогда.

— извини, я забыл. ну, давай, пока.

и понятно все тут как дважды два.

только вот потряхивает слегка,

и твое умножение под чертой

никогда не сходится.

я буду счастлива лишь тогда, когда отпадет паталогическая необходимость кому-то что-то доказывать, необъятная жажда первенства.

я устоялся как личность - человек в свои семнадцать - довольно осмысленное существо, но не утоялся как член общества. слишком важно везде и всюду быть лучшим. меня это безостановочно губит, и я это осознаю. мне не под силу изменить или исправить свой нрав.

я безропотно жду момента, когда приму себя до конца. хоть и, возможно, это будет стоить мне молодости.

я не знаю, сколько отведено этим чувствам: полтора, два или три. может быть пять или десять, или же ближайшие пару минут. я знаю только то, что до последней секунды их сущетвования буду держаться единственно верного плана. я ни за что не признаюсь тебе.

то, что я для него ничего не значу как женщина, очевидно. с этим, пожалуй, можно мириться.

меня будоражит другое: значу ли я в его жизни хоть что-то как друг?

я никогда не любила земфиру и была крайне убеждена в том, что вряд ли когда-нибудь ее творчество будет мне по душе.

оказывается, нужно было всего лишь повзрослеть

Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это -
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода -
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.

Иосиф Бродский

я не хочу быть ни лучше, ни хуже других. я всего лишь хочу быть достойной тебя.