Жить бы тише

Я сегодня обнаружила замечательнейший подарок от Пашеньки Дурова.

"Кто может видеть ваши аудиозаписи?" - и вот раздался злобный, злорадный смех "Только я".

Мне так грустно и одиноко от того, что вопросы мне задает только Formspring и одичавшие однокласники

Порадуйте, а

Второй день моя голова жаждет смерти. По шкале от 1 до 10 я ощущаю все 200. Ипохондрик внутри меня бьет тревогу. А мне же просто хочется лезть на стены, содрать обои и пальцы в кровь. В результате забиться вглубь бетона, как можно дальше. Но вот стены у нас такие тонкие, что вряд ли смогут укрыть меня от городских шумов: от резко тормозящей машины, глупого ремонта глупых соседей, чьих-то криков, слишком громких охов, ахов, чихов. А наиболее опасной для моей головы есть, и всегда будет, она сама, со своим постоянным хламом. Со своими персонажами на чемоданах, с забавными голосами. Идеальным выходом для нее была бы гильотина и стоящая рядом большая корзина. Но увы и ах это было так давно, а нынче совершать подобное в музеях запрещено.Это вроде как разбой и нарушение городского порядка. Ох же у этих депутатов и хватка.

Моя молоденькая и достаточно хорошая англичанка сегодня задала ужасное задание, оно смутило меня и загнало в угол. А я как всегда все преувеличиваю, а что же тут поделать. Задание состоит в том, чтоб описать свой любимый фильм. Да и дела тут на пять минут, вот только как выбрать тот самый фильм. Я потратила на это пол дня, выбор так и не сделан. За то сделано серьезное заявление, что-то подобное делать касательно музыки я напрочь отказываюсь, чего бы мне это не стоило. Так как фильм я выбрала методом тыка пальца в список моих любимых. Увы с музыкой подобное не прокатит, потому что бред тяжести неправильно выбранной песни будет грызть меня потом пол жизни. А еще хуже мысль, что я обидела этим выбором все остальные свои песни.Они же, наверняка, тоже обижаются.

Так глубоко внутри, что описанию уже просто не подлежит

И да, я знаю, что большинство этих песен мелькали здесь уже n-ное количество раз. И они будут появляться здесь снова и снова, до тех пор, пока я не найду подходящих слов дабы описать восторг, который они мне дарят. Так что придется смирится с ними, а лучше просто насладится.

И вот я приехала от своей старушки. Как же мне хотелось, как невероятно мне хотелось сбежать от серости этого города. Хотя я так часто говорю об этом, что пора придумать некое кодовое слово, дабы экономить время и наносить меньший ущерб клавиатуре.

Всю неделю погода отчаянно издевалась надо мной. И я тот самый человек, который форева зима, форева дождь и форева печаль, наконец начала ненавидеть это состояние. Я не знаю что нашло на меня, но именно этой поездки я ждала как никогда ранее. В школьном сочинении я написала о своей старушке, а когда учитель читала его на класс и нахваливала, я молча глотала слезы и растирала сопли. Три ночи там я не спала, потому как рядом не было мужа. И как только я закрывала глаза, становилось жутко страшно, казалось будто секунда и из-за темного угла комнаты выйдет что-то страшное, да такое, что корпорации монстров и не снилось. Больше всего меня пугало, что придет оно не за мной, каждую ночь, при первом же закрытии глаз, мне казалось, что оно идет не за мной, а за бабулей моей. Последнее время я особенно много думаю о смерти, о том что мне придется с ней попрощаться, среди серости дождя, между бетонных или мраморных надгробий трижды попросить прощения и трижды простить ее. И от этого даже сейчас у меня наворачиваются слезы. Я знаю, я не смогу этого сделать, не смогу выдавить и лишнего слова тогда, когда это будет нужно. А потом, быть может спустя годы, я упаду перед песочным горбом на колени и буду просить у нее прощение. Проливая слезы и кровь я буду просить у нее прощения за свою слабость.

А еще, мне теперь еще более страшно, нежели ранее. Ведь, когда я произнесла это вслух, мне стало ясно насколько же это противно. И теперь, когда придет ее час, я вспомню эти строчки, вспомню все свои мысли и до конца своих дней буду винить в случившемся себя. Ведь это я, а я такая я.

Здравствуй дорогой дневник. Хотя знаешь, это как-то слишком официально, но знай я не специально. Просто прошло так много времени, со дня нашей последней встречи, что сейчас я немного растеряна и не уверена, что мне хватит слов все описать, и даже не слов, а больше сил. И знаешь, я наверное совсем разучилась говорить, а скоро закончу и молчать, хотя, в моем случае молчать это все равно что кричать. Но я не хочу снова об этом, не хочу нагружать, просто знай, я скучала и всегда буду скучать.

Знаешь, без тебя действительно тяжело делать вид, что все хорошо. Ведь когда его нет рядом, ты все что мне надо, а я же упрямая решила воспитать себя, из-за этого чуть с ума не сошла. Был момент когда тишина вокруг слишком смешалась с одичавшим криком не в слух, и тогда образовавшийся, подобный торнадо, ком, был готов разнести не только проклятый этот дом, но и стоящие рядом бетонные плиты, а самое страшное, хотя нет, уже совсем не страшное, он был готов разорвать меня и я не знала куда деть себя, и день ото дня все луже, ходила туда-сюда, топтала лужи. Я бы хотела утопить в этих лужах свою грусть, свою боль и разочарование, вот только лужи слишком мелкие для подобного рода ныряния. А моря боюсь, ты же знаешь дневник. Но я больше не хочу об этом, я же устала.

Если совсем честно, я бы тебе и сейчас не писала, но вот у погоды планы иные. Уже третий день дожди проливные, хотя дожди были позавчера и сегодня, а вчера снова заносило снегом, что куда там воздушным горам. Я тут думала и поняла, это скорее всего у природы несходки в числах. Знаешь, оно так бывает, можно сказать, она отстает по плану. А сейчас подводит итоги, делает планы и понимает, сколько же дней она прогуляла, быть может, спала, читала, или просто устала снежить и у нее была пауза, как в рекламе с кит-катом. И теперь она должна отработать свою зарплату. Рассыпать оставшуюся пушистую вату. Знаешь, это, наверное, совсем не мое дело, но как то задело. Странная все-таки эта зима, хотя в этом она так схожа на меня. И от подобных мыслей у меня болит голова, ведь это совсем-совсем не мои дела. И все эти космические мутки как в поле незабудки, манят и заставляют сорвать их, разгадать, а меня же ждет мягкая кровать, в такую погоду ведь так хочется спать. И я сплю, по несколько часов в день, а снится мне все та же важная тетка зима, в шубах в бриллиантах она, все спешит, решает свои проблемы. А быть может она такая же, как и я. Тихая, и столь многими любима, вот только ленива, а порой безумно игрива.

А еще знаешь дневник, я вчера снова слышала ее голос, даже уговорила сказать любимые мои фразы. Она смеялась, хоть по голосу грустила, а я полчаса ей звонить трусила. Я множество раз нажимала звонить, и моментально отменяла свои действия, поджимала ноги под себя и что-то быстро невнятно говорила. До сих пор не могу поверить, что она меня простила. Что я снова могу с ней говорить, шутить, смеяться, снова могу позволить себе ее любить. Правда, я чувствую недоверие легкое, хотя, надеюсь, это просто моя паранойя. Ты же знаешь в этом нет лучше меня чемпиона. Мы с ней говорили долго, потом позвонила мать, истерила, пришлось выключать. Мне было как-то грустно, где-то внутри даже больно ее отпускать. Я просто знаю, что не могу ее больше терять. Терять друзей действительно очень больно, ах как же поздно мне удалось это понять.

А вечером пришла Бачила, жаль что я не могу описать насколько же она милая, да черт возьми, насколько же я ее люблю. Ты знаешь, о ней я больше не слова не скажу, ведь нельзя же, это настолько свое, что боюсь сделать что-то не то. И тем более подходящих слов мне все равно не найти, по этому стой Лера, молчи.

А так знаешь, милый дневник, я пока молодцом, держусь как кот, с прямым хвостом. Снова этот дурацкий период, когда говорю загадкой или рифмой, стараюсь из-за этого больше молчать представляю себя рыбой. Много рисую, всякий там космос, девушек рыжих, не похожих, но все животных диких. А еще снова заморачиваюсь по поводу своих волос, снова хочу экспериментов и нового чего-то. А сейчас моему лбу было достаточно больно, ведь при каждой мысли подобной, я как можно сильнее прилаживаюсь к нему ладонью. И вот на повестке дня, с волосами у меня странные дела. Я вот думаю быть может в черный? Или под каре? А еще лучше с челкой что-то сделать, или еще что-то такое из вне. Поэтому сейчас снова шквал ударов об лоб, хватит об этом думать, будь так добр.

Вот такие вот пироги, дорогой мой дневник, извини, что так много, ты как-то поник. Просто я скучала и слишком долго молчала. Я бы тебя даже расцеловала, вот только электричества на губах, мне еще только не хватало.

И может это конечно не мое дело, но меня так достали все эти мутки, что это для меня больше не шутки, а некого рода кредо, что ли

Когда-то один человек говорил мне, что я похожа на кекс. Не размерами и не странным кожи цветом. Еще он говорил, что я напоминаю ему лето. Но сейчас не об этом, а о кексе этом. Вообще мне странно думать о себе, как о чем-то настолько приятном. Этот человек любил кексы, и мне нравилось думать, что меня тоже любил. Жаль, что это не так, ибо герой времени его победил. Когда-то этот человек, говорил что во мне изюминок, как в кексе, и что из-за этого мы будем вместе. А я из-за этого была сама не своя, ведь я не люблю изюм, я правда, как говорит моя бабуля – «ну шо зря». И я что тогда понять не могла, что сейчас я все в тех же раздумьях, если тот человек был настолько без ума, от этого рода изюминок, то может именно из-за этого я невзлюбила себя. Просто из-за неправильного замеса, некого рода не сочетания ингредиентов. Ведь как можно себя любить, если ты из ненавистных себе же состоишь вещей. И вот так началось мое изменение, с этих вроде бы легких слов, начались мои приключения. Вот только не столь веселые они, а скорее страшные, в одиночестве среди тьмы. И сейчас, когда мне вдруг вспомнились эти слова, я бы хотела их найти, снова улыбнуться. Зря-зря. Не нашла. А жаль, видимо, нет больше тех слов, как изюма во мне тоже больше нет.

Вы видели когда-нибудь рассвет? Только рассвет не городской, пыльный и душащий вас. А тот, который как резкий толчок в грудь, сначала на миг вас обескураживает, а потом дарует силы для чего-то нового, для чего-то меняющего и стоящего. Видели?

Было это 1977 года, 7 месяца 7 дня, и не поверите ровно в 7 часов и 7 минут, на свет родился малыш, имя которому дали в честь деда – Дмитрий, далее просто Дима. Когда он родился, он совсем не рыдал, пока врач не сделал контрольный шлепок, и тут палату заполнил отчаянный крик новорожденного, с первой секунды жизни, он узнал всю несправедливость и боль существования и вовремя издал крик о помощи. И к большой горечи, а быть может и счастью, это был последний звук, который от него слышали.

Шли года, времена года, как и века до этого менялись, мир куда-то торопился и все без толку. Сегодня Диме было семь, а он все по-прежнему молчал. Его возили по всем врачам мира, а те лишь беспомощно разводили руками, мол мальчик здоров, вы терпите и ждите. От отца, коренного француза по имени Жульен, он получил голубые глаза и кудрявые светлые волосы. Он был так же мил и загадочно обаятелен. Добрая улыбка, от матери – Катерины, эмигрантки с союза. Первые семь лет Дима прожил в небольшом городке с странным названием Шалон-сюр-Сон. Окна его дома выходили прямо к реке, на берегу которой он прогуливался с матерью дважды в день. Сначала после полдника, на который обычно он получал йогурт, потом после обеда, во время которого он отказывался есть. Совсем обезумив от своего горя, родители его делали все что могли. Димин домашний зоопарк был настолько велик, что у того была особая комната, с большой разрисованной дверью «животных не будить». Мартышка, два пингвина Бруклин и Филин, хомячья семья, кот Феликс и кошка Дорота, аквариум 32 рыбки в нем, а так же пес Джек, которого отец называл Ром. Дважды в год в комнате сына делали ремонт, все, что он хотел все, что рисовал все, что не мог сказать.

Последний год тянулся слишком медленно, слишком неважно. От заката до рассвета время совершенно не ускорялась, как будто бы между ними была пропасть…вечность. Каждую ночь Дима слышал сквозь тонкие узорчатые стены скандалы. Каждую ночь мать его рыдала и ему хотелось утешить ее, что-то решить, но он не мог, он должен был начатое завершить. Каждое утро выработанная схема – отец в костюме, с чашкой кофе в руке, мать в спешке завязывает галстук, поправляет, тяжко вздыхает и по ее щеке снова слеза. Жульен ее обнимает, потом лицо ее ладонью погладит и тихо, когда в висок будет целовать, на ухо произнесет «tout ira bien»… «все будет хорошо» - едва слышно вдогонку она ему скажет, потом оботрет рукою щеку, заварит молока и пойдет будить уже проснувшегося сына. Дима это видел, раз за разом видел, все чувствовал и понимал, но дальше молчал. Они почти не смеялся, еще меньше рыдал. Он был сильным, и всю свою жизнь как будто чего-то ждал. Все продолжал смотреть на все понимающе и слегка улыбался. Вечером он приходил на колени к отцу, садился, руками обводил контуры усталых глаз, потом целовал и снова понимающе улыбался. Так было каждый вечер. Пока сын у отца на руках слушал очередную историю, мать за углом едва ли сдерживала слезы. Потом его снова улаживали спать. И снова ночные слезы, скандалы, а главное грезы. Когда в доме становилось совсем уж тихо, когда все замирало, и слышалось лишь дыхания эхо, тогда можно было заглянуть в чудеса их сна. Жульен видел сны крайне редко, и обычно это что-то да значило. Однажды ему приснился летящий сквозь небо красный автомобиль, а спустя два дня он попал в аварию, слетев с моста. Бы еще менее опасная кошка, всего-навсего предупреждающая о пополни в семействе котов, 7 котят: Жан, Поль, Бель, Мон, До и Семь – именно так назвал их Дима, фильмы именно этого француза заставляли его так редко, но все же смеяться. Давно уже Жульен не видел прекраснее сна, чем однажды перед рождением сына. Тогда ему приснилась жена, тогда еще молода, слишком, дитя. Ведь знакомы они были еще со школы, с 7 класса. Сидели вместе за партой, она учила его драться. И именно тот сон-воспоминание, о далеком первом поцелую на почти свидании ему приснилось тогда. Катерине же, уже нескончаемое количество ночей снился один и тот же сон, вызывавший полуночные рыдания. Все начиналось с того почти свидания, потом поцелуй, свадьба, летящий в воздухе букет, испачкавшее платье морожено брикет в день когда она узнала Божьем даровании, она вспомнила первый его крик, а следом забывала все. Ей не снились бессонные ночи и неспокойные дни, в постоянном ожидании и мыслях «ну же заговори». Ей снилась совершенно другая жизнь, как будто Диме не было и года, когда он сказал свое первое слово, а потом пошло и поехало, его уже было совсем не остановить. Он бегал, смеялся, учился любить. А этой осенью он пошел бы в школу, она провожала его на занятия, и махнув рукой горько бы заплакала, так как маленький ее кудрявоволосый сынок, так быстро вырос и теперь от нее так далек. На этом моменте она всегда начинала рыдать, сквозь сон прорывались слезы, горькие слезы каждую ночь выходили понемногу забирая силы, и как она надеялась - рано или поздно они унесут и боль.

А что же творилось в голове вечно молчащего мальчика. Вы только представьте себе, сколько всего можно прочувствовать, пронести сквозь себя, если не с кем не делиться, если не слова не сказать, а просто молча жить с тем или иным чувством. Ночью он видел сны, самые живые и красочные сны. Он мечтал и летал, так как это положено детям. Он представлял как справлялся с злыми колдунами, с огромными драконами и всякого рода другой нечестью. Каждую ночь он шаг за шагом боролся со своими страхами, в одиночку, смело и героически боролся. А под самое утро ему так же всегда снилась одна и та же мечта. С каждым новым рассветом он приближался к самому важному дню в своей жизни. И каждый рассвет был как знак, как определенный луч надежды. Ему снился белокурый мальчишка, еще толком не умеющий даже сидеть. Он был усажен подушки, напротив лежала необычайной красоты женщина, с глубокими зелеными глазами, под глазами у нее были веснушки и поскольку свет из окна падал прямо на ее светлые волосы, она казалась ему солнцем. Иногда к ним подбегал высокий и худой, этим слегка забавный парень, в руках он постоянно держал что-то новое, и постоянно мелькал этим перед глазами. В этот момент этот мальчишка – Дима, морщил лицо, изображая, как умел, недовольство и непонимание. И вдруг всю комнату заполнял смех этих двух, сравнительно ему великанов, от этого он тоже улыбался. В тот день ему показали кубики, на каждом из которых было что-то красочное и захватывающее. Он поднял куб, на одной стороне которого была огромная красная семерка, а вокруг непонятные ему рисунки. Как выяснилось позже это так званые «Чудеса света». Двое взрослых, до этого лежащие онемевшие вскочили и стали свистать, хлопать и что-то кричать. Ребенок же крутил в руках этот куб, пытаясь разгадать его секрет, которого как такового и нет. Это и было вторым разочарованием Димы в этом мире – слишком часто в этом мире встречается пустое, и как бы мы не старались это лишь наше горе. Как он не старался как не вертел, понять кубик так и не сумел. А обезумившие от счастья родители уже гадали, кем же будет в будущем их сын – «Скорее всего археологом» - гордо утверждал Жульен, а Катерина лишь улыбалась, слегка качнув головой, отвечала «Нет, он точно будет кем-то более великим. Он откроет целому миру другие чудеса, а быть может и станет подобным чудом сам». Они даже не подозревали насколько будут правы, ведь для их жизни Дмитрий стал сами что не на есть чудом. Они вертелись вокруг сына прося его произнести, бесконечно повторяя «Ну же милый скажи же ты – Семь…семь…семь». И вот он малыш придумал себе загадку, придумал секрет только для себя. Он скажет для них их заветное семь, но вот только тогда когда семь займет в его жизни нужное место. И придумав для себя эту цель, он улыбнулся, взглянул на родителей и отбросил кубик в сторону.

Шли года, теплое лето во всю распустило свои объятья. Новое утро, свежее кофе, выглажен галстук и новый стоящий в клетке подарок. Это были три попугая, в последнее время Дима слишком часто их рисовал. А в ночь накануне Жульену приснились они, точь-в-точь как в клетке, даже сидели в том же порядке, слева направо Марсель, Пингвин и Крекер. Последнего так назвали за пачку крекеров, съеденную по дороге домой. Марсель был столь грациозен и мил, что больше походил на мелкого, серого павлина, чем на попугая. А Пингвин, он просто Пингвин. И на этот подарок не было никакой особой причины, просто увидев сон Жульен вскочил среди ночи и помчался по городу искать птиц. Он смотрел на знаки, рекламные щиты, он даже успел посидеть в парке, покормить голубей, надеясь, что именно они дадут ему ответ. Которого, увы как и большинства в этой жизни нет. И вот он сидел на берегу реки, ощутив тот самый рассвет, когда перед глазами больше ничего нет. Его сердце на миг остановилось и все тело сковало, а потом забилось в бешеном ритме танца. Он вскочил, помчался в соседний город, купил там этих птиц и поспел, когда еще и не было семи. Катерина ставила чай, что-то шепотом себе говорила. Жульен ворвался в квартиру, как будто от чего-то неистово сбегал. Он подбежал к ней, подхватил и закружил. С ее ног слетели тапки и она, впервые за долго время, засмеялась. Ее звонкий смех разбудил мальчика, вернее не разбудил, а вырвал из пучины мыслей. Ведь он так давно ждал этот день, что ему было вовсе не до сна. Он как зачарованный смотрел на стрелки часов, которые медленно двигались по кругу. И казалось, чем тяжелее ему дышать, чем реже он сглатывает, тем медленнее двигается упрямая стрелка. Небесно-голубые глаза Димы посмотрели на дверь, и прям сквозь щель. В соседней комнате отец уже не крутил мать, он опустил ее на пол, все так же, по старой традиции, держал в руках ее лицо, но вот только теперь он не шепотом, он громко, смотря ей в глаза, сказал «tout ira bien», «все будет хорошо» - повторила она. И тут Дима снова посмотрел на часы, все семерки в его жизни нашли свое место, секрет был раскрыт, а загадка разгадана, и в доме зазвучал не смех и не слезы, а детский счастливый крик: « Мама, ну вот наконец и семь».

День второй - значение вашего ника на сайте.

Если кто еще не знает, зовут меня Лера, по паспорту Валерия. Имя мое мне всегда нравилось, я всегда чувствовала, что оно именно мое, что оно для меня то что нужно. По мимо этого, имя все что осталось мне от отца. Когда-то давно, то ли под действием обезболивающего, то ли просто из-за странного чувства юмора, моя мать решила назвать меня в честь отца. И вот до сих пор я Валерия Валерьевна -горда этим и чертовски довольна.

А Лаос, для меня очень теплое и домашнее воспоминание. Я только сейчас задумалась сколько же моментов было проведено с братом, сколько же всего у меня с ним связано, и скольким я ему обязана. На душе жутко заскребли кошки, не хватает его, хоть отношения у нас были как у собаки и кошки. Но тот день был особенным, такие бывают буквально чуть ли не раз в несколько лет. Тогда он купил себе машину, опель, и я тогда жутко испугалась за единственного в нашей семье мужчину. Ведь как-то странно было то, что и у отца был опель, а теперь и у него. В тот день он меня успокоил, обнял, как же редко он себе такое позволял. Мы помчались за город, на встречу лесам и полям, на встречу закату. Я долго крутила переключатель радио, что бы найти что-то ладное. И тут я услышала песню, которая вот уже 4 года со мной, и что-то на подобии моего гимна, напоминающего о том дне и о том лете. Мы дурачились и смеялись, останавливались у обочины покупая пирожки, мы тогда праздновали исполнение его мечты. За окном проносились поля и леса, жаркий воздух и свежий ветер, а следом мне опять повезло услышать ту песню снова, вот только потом мы сделали ее как можно громче, и срывая себе голос пытались ее перепеть.

Вот именно после того дня, Лаос стал неотьемлемой частью меня.

Зачем люди возвращаются в наши жизни? Зачем и почему? Однажды развернулись, ушли, так зачем же назад. Хорошо если еще просто так ушли, а порой забирают многое, например, остатки души. А потом проходят месяцы, порой года, и снова в ту самую душу пытаются пробраться, и даже не стуча. А если и стуча то смысл? На их лицах ужасная улыбка, в глазах тоже что-то, что не понять. И вдруг начинают толкать речи, вспоминать какими друзьями они были, как мы их любили, как они любили нас. Ах-ах, как смешно. До боли смешно.

Зачем уходить, а потом снова возвращаться, ну давайте же уже наконец научимся прощаться. Прощаться, чтоб раз и навсегда, пускай даже такое пустое «пока». Все равно, главное что бы потом без возвратов, мы же не испорченный товар, с запыленных полок. Было бы не плохо принять закон, и наказывать возвращающихся людей хотя бы штрафом.

Я не умею красиво прощаться, не умею отпускать людей. Совсем это не мое. Я не езжу по вокзалах, не провожаю людей домой. Я не была даже на похоронах своих дедушек, потому что просто не смогла. И может я все драматизирую, может быть, но в этом вся я. Я уже неоднократно писала сюда о своих сериалах, о том как они повлияли на меня, да о всем. Писала так же и о том, что всему рано или поздно придется закончится. И я не знаю насколько хорошо у меня это получится и зачем я это делаю в общем. Просто эта минута, дурацкие 60 секунд подвигли меня в шоковое состояние, в котором я уже больше трех дней. Отчаянные домохозяйки были со мной так же как и Хаус, только с их стороны они были прообразами женщин такими какими они должны быть. Ведь смотреть мне было особо и не на кого. А мужские персонажи, вернее один мужской персонаж – Майк Дельфино, с первой же серии стал для меня эталоном настоящего мужчины. И вот целая эпопея, целая маленькая жизнь с ними почти закончилась. Всего пять серий и все, это останется лишь история, незабываемая, но все же история. И что же происходит? Самого любимого, самого классного и самого вообще за историю сериала персонажа, убивают. Да еще и как убивают. Уже третий день у меня траур, да и сказать мне больше нечего. Я уже и порыдала, уже и фото старые пересмотрела, а сериал?…сериал я давно уже пересматриваю, раз этак 4. Так что осталось лишь попрощаться с Майком. А я не умею, да и не хочу. А я как всегда такая я. Какая жалость. Увы и ах.

И как бы грубо это не звучало – горите в аду сценаристы.