ритмы окон, улиц и дорог

я люблю тебя так - говорит - потому что горд,
потому что кругом отребье, а ты как лорд.
потому что твой нрав - ребячий, но гордый нрав
потому что умеешь слова расставить,
ни капельки не наврав.
я люблю тебя так - говорит - потому что зла
не хватает, когда какого-то там козла
награждают, а ты молчишь, что - твои дела.
потому люблю, что родной ты до обалдения,
как сама тебя родила.

а ещё - говорит - люблю, потому что век
мне колоть бы тебя, как герыч - не хватит вен,
а с другими - что тупо вялиться на траве.
потому что в твоей голове тридцать три вселенных,
в твоей миленькой голове.
ну а то, что не сразу всё это поняла -
так бывает. пока по центру кружит юла
и не знают ставок - тихо вокруг стола.
а своей передай, что сучка она везучая,
кем бы там ни была.

пусть не жмёт тепла
и тортик отправит Богу,
пусть хранит тебя, дрянь, хранит, как зеницу ока,
раз уж я вот так не смогла.

(с) Тот самый Тихонов | Стихи

с ним ужасно легко хохочется, говорится, пьется, дразнится; в нем мужчина не обретен еще; она смотрит ему в ресницы – почти тигрица, обнимающая детеныша.

он красивый, смешной, глаза у него фисташковые; замолкает всегда внезапно, всегда лирически; его хочется так, что даже слегка подташнивает; в пальцах легкое, колкое электричество.

он немножко нездешний; взор у него сапфировый, как у Уайльда в той сказке; высокопарна речь его; его тянет снимать на пленку, фотографировать – ну, бессмертить, увековечивать.

он ничейный и всехний – эти зубами лязгают, те на шее висят, не сдерживая рыдания. она жжет в себе эту детскую, эту блядскую жажду полного обладания, и ревнует – безосновательно, но отчаянно, даже больше осознавая свое бесправие. они вместе идут; окраина; одичание; тишина, жаркий летний полдень, ворчанье гравия.

ей бы только идти с ним, слушать, как он грассирует, наблюдать за ним, «вот я спрячусь – ты не найдешь меня»; она старше его и тоже почти красивая. только безнадежная.

она что-то ему читает, чуть-чуть манерничая; солнце мажет сгущенкой бликов два их овала. она всхлипывает – прости, что-то перенервничала. перестиховала.

я ждала тебя, говорит, я знала же, как ты выглядишь, как смеешься, как прядь отбрасываешь со лба; у меня до тебя все что ни любовь – то выкидыш, я уж думала – все, не выношу, не судьба. зачинаю – а через месяц проснусь и вою – изнутри хлещет будто черный горячий йод да смола. а вот тут, гляди, - родилось живое. щурится. улыбается. узнает.

он кивает; ему и грустно, и изнуряюще; трется носом в ее плечо, обнимает, ластится. он не любит ее, наверное, с января еще – но томим виноватой нежностью старшеклассника.

она скоро исчезнет; оба сошлись на данности тупика; «я тебе случайная и чужая». он проводит ее, поможет ей чемодан нести; она стиснет его в объятиях, уезжая.

и какая-то проводница или уборщица, посмотрев, как она застыла женою Лота – остановится, тихо хмыкнет, устало сморщится – и до вечера будет маяться отчего-то.

(с) Вера Полозкова

голова
исторгает
слова.
как китайский болванчик
скрипит.
только если она права -
кто в постели моей спит?

кто тогда
приходит в мой дом,
нарезает
бутер
брод,
с ''армавирской'',
и красным вином
промывает себе
рот?

почему он так нежен,
груб.
в чай кладет карамель
и лимон.
сигарета - синоним губ.
почему
им пропах мой дом?

почему я стою сейчас
в его свитере,
/падает с плеч/.

почему,
уже битый час,
он маячит здесь,
просит лечь.

голова
исторгает
слова.
как китайский болванчик
скрипит.

только если она права -
кто со мной сейчас говорит?

***

я держу в ладонях ее лицо,
взгляд пустой,
и куда-то сквозь.
может, это какой-то особый сорт
сумасшествия -
жизнь врозь.

я варю ей кофе, смотрю кино
вместе с ней,
но как будто
нет
ее рядом.

за шторой скрипит окно.
электрический гаснет свет.

ее губы обветренны и бледны,
пальцы нервно сжимаю крест.
наши сумерки пасмурны и темны.
[ты же здесь.
я же здесь.
мы есть.]

голова рычит, как свирепый зверь.
и считает,
срывает
дни.

покидая дом, закрывает дверь,
беглый призрак
моей
любви.

(c) Джио Россо

если ты про мать – редко видимся, к радости обоюдной,
если про работу – то я нашла себе поуютней,
если про погоду, то город наполнен влагой и темнотой.
если вдруг про сердце, то есть два друга, они поют мне:
«я не той, хто тобi потрiбен,
не той,
не той».

если ты про моих друзей – то не объяснишь, как
у того дочурка, у той – сынишка,
с остальными сидим на кухне и пьем винишко,
шутим новые шутки и много ржем.
если ты про книжку – то у меня тут случилась книжка,
даже можно хвастаться тиражом.

я даю концерты, вот за три месяца три столицы,
и приходят люди, приносят такие лица! –
я читаю, травлю им всякие небылицы
и народ, по-моему, веселится,
и мне делается так пьяно и хорошо,
что с тобой хотелось бы поделиться –
если б ты когда-нибудь да пришел.

память по твоим словечкам, вещам, подаркам,
нашим теркам, фоткам, прогулкам, паркам –
ходит как по горной деревне после обвала.
а у бывшей большой любви, где-то в ноябре
первенец родился, назвали Марком.
тут бы я, конечно, вспомнила о тебе,
если бы когда-нибудь забывала.

что ты делал? учил своим параноидальным
фильмам, фразам, таскал по лучшим своим едальням,
ставил музыку, был ближайшим, всегдашним, дальним,
резал сыр тупой стороной ножа.
за три года не-встречи дадут медаль нам.
правда, руку на сердце положа,

где-то после плохого дня или двух бутылок
мне все снится твой кругло выстриженный затылок;
иногда я думаю, что с тебя
началась череда всех вот этих холодных, милых
вежливых, усталых, кривых ухмылок
мальчиков, что спят со мной, не любя.
просто ты меня больше не защищаешь.
вероятно, ты то же самое ощущаешь,
где-то в самой чертовой глубине -
хотя дай тебе Бог,
чтоб не.

(с) Вера Полозкова

ей двадцать пять, у нее не жизнь, а несчастный случай.
она все время спешит и все время не успевает.
а он говорит ей в трубку: "маленькая, послушай",
и она от этого "маленькая" застывает.

не отвечает и паузу тянет, тянет,
время как будто замерло на часах.
и сладко чешется в горле и под ногтями,
ну, там, где не почесать.

ей двадцать пять, у нее не нрав, а пчелиный рой.
сейчас все пройдет, сейчас она чай заварит.
она сама боится себя порой,
а он ее маленькой называет.

сосед нелепо замер с раскрытым ртом,
размахивая руками.
двухмерный, как будто бы он картон,
а может, бордюрный камень.

ей двадцать пять, у нее не вид, а тяжелый щит,
у нее броня покрепче, чем стены в штольне.
как посмотрит пристально - все вокруг затрещит.
а он не боится, что ли?

он, наверное, что-то еще говорит, говорит,
что он не придет, что прости, мол, что весь в цейтноте.

она не слышит. у нее внутри что-то плавится и горит.
и страшно чешутся ногти.

(с) Аля Кудряшева

я любила таких мужчин… ну почти богов,
и кощунственно их приравнивала к Христу.
но они никогда не читали моих стихов
и не слушали, что я вообще плету.

я их схватывала налету,
каждым словом питаясь, и этими вот лучами,
исходившими от божественных лиц овала.

но они пожимали остренькими плечами,
оставались со мной на чай,
а потом, к утру, тихонечко так мельчали,
исчезая под байковым одеялом.

я любила таких мужчин - завидует Апполон,
поклонялась таким - обиделись все святые.
я любила их звон,
их стоны,
когда они говорили "ты,
неспособна мне дать того, от чего тепло мне".

я, потасканна и проломлена,
горевала над новой иконой, разбитой мной же.
а потом выходила на улицу или лоджию.
задыхалась от холода или жары и дыма.
и писала новое - о любимых,
об отпущенных мной мужчинах, грехах и вере.
засыпала, оставив открытой дверь,
чтобы следующий Бог (до пятницы точно Вечен)
мог зайти, обратив меня в новый культ -
не дыша наблюдать, как он вдохновленно курит,
оставаясь со мной,
в этой плоскоти,
рядом,
тут.

я любила таких мужчин, от которых меня не лечат
новые. просто схватывают
налету.

ананасова

я бегала за самыми из самых
прекрасных и таинственных мужчин.
мне потолки казались небесами,
когда мы говорили без причин

и поводов - об уходящем лете,
кленовой лапкой машущем в окне!
и каждый был красив, как три столетья,
и ничего не чувствовал ко мне.

бежала, как за поездом, за ними,
и думала наивно: догоню!
и кто-нибудь из них меня обнимет
и изничтожит страхи на корню.

бег измотал, измучил, исковеркал
и выставил мне неоплатный счёт.
так Человек бежал за Человеком,
а тот бежал за кем-нибудь еще.

я падаю на все четыре лапы
с несуществующего этажа.
я бегаю теперь за мыслью, как бы
мне больше ни за кем не побежать!

(с) Стефания Данилова

Дженнифер ходит к врачу и выпрашивает пожить,
ходит в церковь и вымаливает прощенья,
Дженнифер двадцать три и нутро у нее болит,
уже несколько лет в ней запущен процесс гниенья.
Джен не верит ни Богу и ни врачу,
лечит мигрень народными средствами, слабость - сном,
у нее есть друг - музыкант, поэт и ворчун,
он не верит, что Дженнифер может сдаться,
поэтому смерть она откладывает на потом.

у нее есть кот, одиночество, ноутбук,
иногда она пишет стихи, потому что не о чем промолчать,
она верит, что если умрет - обратиться в звук,
и поэтому еще живой пытается зазвучать.
получается плохо - динамики барахлят,
голос еще не окреп, не дорос до истин,
а слова у нее внутри зреют, вопят, болят,
но не прорастают до полной и четкой мысли.
тишина наполняет ее от макушки до самых пят,
смерть вдруг представляется гораздо желанней жизни.

все кто дороги ей, кроме друга-поэта да пары случайных рук,
все кто когда-то обозначил ее в пространстве -
так давно ушли за границу, нарушив круг,
что им глупо было бы возвращаться.
Джен не ждет, исправно им носит цветы,
даже уже не плачет и не грустит,
поняла, что каждому свои сроки и сомнения суждены,
что каждый еще при рождении был убит,
был прострелен насквозь - через кость и мякоть,
и носил у себя внутри свой последний день.

Джен понимает, что это глупо - бояться, просить и плакать.
она тоже - уже прострелянная мишень.

(с) Виктория Marla Власова

Батлер Рид в квартиру вошел без стука,
на дворе жара, но он дьявольски замерзал,
не гремя ключами, тихонько, почти без звука,
он прошел в знакомый до боли зал.

Батлер Рид не в себе, весь трясся, как лист на ветке.
оценил про себя: "да, веселой была езда,
надо выкурить с Салли по сигаретке".
он реально взволнован, как никогда.

в зале Салли….как видно ждала кого- то,
примеряла улыбки, реплики, прищур глаз.
Батлер весь потрёпан, расшатан, совсем измотан,
попытался вымолвить пару фраз.

но не вышло, он дьявольски растревожен,
ни сказать, ни всхлипнуть, ни промычать.
боже, он взбудоражен до дикой дрожи,
он совсем не знает, с чего начать.

" Салли, Солнце, мы утром с тобой ругались", -
вдруг промолвил, всю волю собрав в кулак.
" я хотел, чтобы мы развелись, разбрелись, расстались.
это ложь, Салли, это совсем не так.

это все со зла, злость пылала во мне, как в домне,
я не знал, я не думал, родная, что так вспылю.
но запомни, Салли, ты слышишь меня, запомни,
я безумно, просто безмерно тебя люблю".

Салли встала, дошла до бара, легко и статно,
налила себе выпить, добавила в водку джина.
почему тут так холодно, непонятно?
за окном жарит так, что липнут к асфальту шины.

она села рядом, на кнопку ТВ включила,
проигнорив всё, будто Батлера вовсе нет,
что его дико дёргало и бесило.
Салли ловко укуталась в бархатный тёплый плед.

" слушай, Салли, забудь то, что утром было!
в наших диких ссорах я только себя виню. "
по ТВ в новостях диктор слаженно говорила
про аварию на Медиссон авеню.

мол, виной водитель, багряный корвет водивший.
торопился так, будто вовсе неуязвим.
двое раненых, но живых и… один погибший
Батлер Рид… соболезнуем и скорбим.

Салли резко вскочила, лицо ее цвета мела.
страх. истерика. слезы катились с глаз.
она утром представить себе не смела
то, что видит мужа в последний раз.

боль сковала, пронзительная, сквозная.
Батлер обнял ее, как при жизни еще умел,
прошептал тихонько на ухо: "прости, родная,
я так торопился… что кажется не успел"…

(с) Эль Кеннеди/Poetry

оставляя все самое важное только сзади,
неужели готова растрачивать время ради
ремесла ли, на спину взятого коромысла?
это все не имеет вообще никакого смысла.

если хочешь знать, то смысл имеет только
лишь рука в руке, на двоих апельсина долька,
океан любви, миллионы неспетых песен,
когда глупому сердцу и ребра, и город тесен.

что-то значат вот эти сны, разговоры, взгляды,
полуночные клятвы "буду до смерти рядом",
и еще "мое счастье, радость, не беспокойся,
одевайся теплее и ничего не бойся. "

и действительно, не боюсь я ни тьмы, ни ада.
если жизнь - это гонка, ты для меня - награда.
я люблю тебя, светлый ангел в моей судьбе,
и поэтому жизнь свою отдаю тебе.

(с) Вербицкая Евгения|Стихи

я всегда не вовремя и не с теми,
как дурная выскочка, неврастеник:
ни зверей нет дома и ни растений -
всё, что я ращу - это боль и ругань.

без меня ты сможешь прожить до ста (раз
и подумать время уже про старость);
за какой же грех я тебе досталась -
столь ужасный спутник, жена, подруга?

уходи! скрывайся! беги быстрее!
вынимай амуровы копья, стрелы:
я коня подам тебе, ногу в стремя
помогу поставить.. пускайся вскачь!

ты найдёшь - увидишь! - ещё кого-то
(унесись скорее же от болота).

только не подумай женою Лота
обернуться раз хоть ты на мой плач.

(с) Мария Кевлина

мы же сильные девочки, что нам плакать и голосить?
на свято место всегда претендентов найдётся уйма.
не хочет? не надо! бери пальто, вызывай такси.
подрастём и напишем о нём в мемуарах: «три вялых дюйма».
мы большие девочки. больше всех этих помещений.
пусть стучатся в трубу. и наш адрес отныне таков:
город стёртых и неотвеченных сообщений,
улица длинных, не принятых нами звонков.
мы бродящие девочки из дрожжевого теста.
мы любой январь проживаем сочным густым июнем.
ну, полежим под его квартирою в знак протеста,
зато потом встанем, поправим чёлку и гордо сплюнем.
мы же сильные девочки. где хотим, там и плачем.
от кого хотим, от того и рожаем детей.
мы стольких людей послали к чертям собачьим,
что теперь даже как-то боязно за чертей.
мы же взрослые девочки. мы познаёмся в воинстве.
проигравший, как водится, ловит с окна манатки.
если мы говорим о каком-то твоём достоинстве,
значит, мы уже знаем о каждом твоём недостатке.
мы хорошие девочки. мы не гордимся победами.
мы не строим гробниц в чужих душах, не жаждем Голгоф.
наши враги всегда с нами делятся бедами.
потому что нам нравится быть причастными к бедам врагов.
я звучащая девочка. я мелодия всех гармоник.
я сама себе друг, сослуживец, кумир и обитель.
я маленький, бедный, замёрзший слоник.
пожалей меня, мальчик, пока никто не увидел.

(с) Марьяна Высоцкая

этот февраль не оставит ни шанса выжить,
лишь расстояние в пару шагов от края.
ветер срывает шапки/билборды/крыши -
ты же сама сорвешься к весне, родная,

ты же сама сломаешься к марту. просто
после зимы каждый третий несет потери,
стрелки часов умирают на цифре 'поздно'.
поздно не будет, ты слышишь? прошу, не верь им,

просто не верь, нарушая молчанье станций,
щупая пульс на запястьях разбитых улиц.
это так глупо, что те, кто просил остаться,
вышли за хлебом и попросту не вернулись.

после зимы каждый третий, схватив простуду,
лечится алкоголем и кофе {верно}
бьет кулаками в стену, затем посуду,
чтобы на утро все это списать на нервы.

чтобы терпеть, когда станет тошнить стихами,
{лед под ногами становится только тоньше}
когда все трубки устанут дышать гудками
и абоненты не будут доступны больше.

этот февраль не оставит ни шанса выжить,
двинет на красный и высадит на конечной.
минус семнадцать. ну тише, родная, тише.
мне говорили, что зимы не длятся вечно.

© Море Внутри Мк

они говорят: "я тебя вынесу. я точно тебя спасу.
ты научишься в мире жить, как в лесу.
ты научишься улыбаться, голову поднимать.
я не дам никому тебя снова сломать".

они говорят: "я всегда с тобой буду рядом.
я тебя, как другие, не брошу.
ты научишься смеяться взглядом.
ты научишься отпускать прошлое".

они говорят: "боже, ты же такая хорошая.
я никому не позволю тебя отнять".
они говорят. а мне тошно. тошно
каждый раз кого-то терять.

каждый раз кто-то выйдет первым,
кто-то сдастся и сложит руки.
нараспашку оголить нервы -
нет глупее и проще науки.

и в тот момент, когда ты от боли воешь,
когда правда нужно не коснуться дна,
когда то, что ломает, уже не скроешь,
в этот миг ты всегда остаешься одна.

(с) Матвей Снежный

Том, вставай. мне сказали, что мы умрем.
нет, конечно не сегодня, дурак! однажды.
но ты понимаешь, мы тут бегаем под дождем,
любим, целуемся, ссоримся трехэтажным,
а однажды, Том, мы возьмем с тобой – и умрем.
это важно, ты понимаешь? важно.

нет, я тоже не знаю, как это отменить.
с кем бы таким пойти и договориться.
но ты знаешь, надо как-то иначе жить,
как-то перестроиться, измениться,
посмотри – это же наши лица, Том.
почему у нас такие скучные лица?
я не хочу умирать с такой кислой рожей, Том.
с этим я отказываюсь мириться.

нет, дело не в том, чтоб вечно праздновать или петь.
это как раз не признаки постоянства.
но мне больше не нужен этот шкаф или тот медведь,
я хочу пространство, заполненное пространством.
я хочу пространство заполненное тобой
я хочу пространство заполненное рассветом.
чтобы берег и горизонт еще голубой,
чтобы от грозы не прячась брести домой,
чтобы потом еще полгода шутить об этом.

нет мне совсем не страшно, не в этом смысл.
просто мне как-то грустно, смешно и разно.
думаю, смерть – это высший такой регистр,
просто движение – вверх по оси, не вниз.
и если она пугает нас – мы сдались,
но если что ей доказано – то доказано.

© velsa