Rock`n`Roll Will Never Die

Чувство потерянности какой-то странной и беспричинной. Тонны невест знает чего. Хватит швырять свои вещи со злости. И пепельницы хватит выставлять вдоль стены. Будь добр, тишину создай, друг мой, выключи, прошу, убийственный для души стон.

Все, что было сказано в отношении беседы, справедливо также и для чтения, ведь чтение - это беседа между автором и читателем (или по крайней мере оно должно быть таковым). Конечно, в чтении (как и в личной беседе) важное значение имеет, кто является автором (или собеседником). Чтение дешевого, не отличающегося высокими художественными достоинствами романа напоминает сон наяву. Такое чтение не вызывает продуктивной реакции; текст просто проглатывается, как проглатывается телевизионное шоу или хрустящий картофель, который мы жуем, уставившись в телевизор. Однако чтение романа, скажем, Бальзака может быть продуктивным и вызывать внутреннее сопереживание - то есть представлять собой чтение по принципу бытия. Между тем большинство людей в наше время, вероятно, читают по принципу потребления или обладания. Как только любопытство читателей возбуждено, их охватывает желание узнать фабулу романа: останется ли в живых герой или умрет, соблазнит ли он героиню или же ей удастся устоять; они хотят знать ответы на все эти вопросы. Сам роман играет лишь роль своего рода возбудителя; "счастливый" или "несчастливый" конец - это кульминационный момент переживаний читателей: зная конец, они обладают всей историей, которая становится для них почти столь же реальной, как если бы она жила в их собственной памяти. Однако знания их не стали от этого шире: действующие лица романа остались ими не поняты, и потому им не удалось глубже проникнуть в суть человеческой природы или лучше узнать самих себя.

Эрих Фромм. Иметь или быть?

Готовься к смерти и потому живи полноценной жизнью. Жизнь есть миг, и потому живи с установкой на вечность. Будь готов умереть в любую минуту, и потому считай, что никакая минута жизни не есть последняя. Будь терпим, потому сопротивляйся всякому насилию. Если видишь, что борьба бесполезна, сражайся с удвоенной силой. Иди к людям, и потому будь один. Если ты человек, ты всегда одинок, а одиночество есть твое отношение к окружающим людям. Имей все, и потому отдай все. Смиряйся, бунтуя. Бунтуй, смиряясь. Короче говоря, на каждый принцип есть противоречащий ему, через который и только через который он и осушествляется.

Александр Зиновьев. Иди на Голгофу.

Действия происходят в ванной комнате.

Декорации: заполненная до краев ванна, духота, разбросанные вещи, странная тишина, запотевшие зеркала, полуоткрытая дверь.

Действующие лица: молодой человек, в сандалях, голубой клетчатой рубашке и голубых шортах.

Вся шумная компания почему-то умолкла. Наверное, все разбрелись по своим углам. Где мы? Этот угол не наш, но сегодня мы все его оккупировали. Что-то слишком быстро все попрятались, я всего лишь выкурила штуки три сигареты на лестничной площадке. Нужно помыть руки. Захожу в ванну и вижу вышеописанные декорации и то действующее лицо, которое было описано выше. Это действующие лицо лежит в ванне. В сандалях, в голубой клетчатой рубашке и голубых шортах. Я первый раз его вижу. Он меня не видит. Опешив, стою и разглядываю эту "голубую" рыбку. Полчаса назад ванна была пуста, а этого в сандялях не было вообще. Тут это сандяльное и голубое, как раз само под цвет своей одежды, поворачивается и смотрит, уставившись, своими огромными глазами, под цвет одежды. Отворачивается, закидывает голову, закрывает глаза, приняв то же положение.

— Хээй, ты кто? Я тебя не знаю, - говорю тихим голосом.

Это темноволосое голубоглазое сандальное чудо открывает один уже помутневший глаз, немного поворачивает одну лишь голову и медленно открывает свои сухие губы.

— Я? Ну, вот и я не знаю. Я ты кто? - задав последний вопрос по слогам, медленно выдавливает из себя и принимает прежнее положение.

Я? Ты? Стоп! Нет. Это что-то у меня не укладывается. Надо выйти на свежий воздух. Где мои сигареты? Черт, где сапоги? Какая сука уронила мое любимое синее пальто? А, сигареты в кармане. Сапоги на мне. Пальто висит, а валяется не мое, оно не синее.

На улице хорошо. Только странно коричнево все. Ах, ну, да, на мне же очки. Нет, так слишком светло и ярко. Пусть лучше будет коричнево.

Гуляла часа два. Сигареты кончились, захотелось есть. Вернулась. Уже утро. Все выползли из щелей, кто-то готовит блины, пьют чай.

— Доброе утро, ты где была?

Посчитала ребят. Вместе шесть. Все мои.

— А никто не видел такое чудо, эээм, в голубом и сандалях?

— Ты о чем?

— В ванне.

Все решили проверить. Дверь в ванную закрыта снаружи. А внутри темно, ванна пустая, а сандального с голубыми глазами нет.

— Так где ты была?

— Гуляла, черт возьми, не видно? Налейте чаю.

Но мне не показалось. Потом выяснилось, что это был сосед по имени Роман. Он вошел потом к нам за солью, в том же синем, уже сухом. Мне почему-то хотелось его прихлопнуть, как комара.

— Что ты на него так уставилась? Вы знакомы?

— Да. Сегодня познакомились. В ванне. Вырубите музыку.

— Ань, у нас ничего не включено.

Если я говорю о трагических масштабах бунта против природы, это вовсе не означает, что я этот бунт осуждаю. Более того, я полагаю, что без постоянного бунта против внешней и внутренней предопределенности нельзя прожить достойную, то есть свободную жизнь. Надо только всегда помнить об этой амбивалентности, о том, что нет ничего "одномерного". Меня раздражает этот постоянный и однозначный оптимизм, взывающий к прогрессу (при этом имеется ввиду только прогресс в сфере повышения производства, а тем самым и потребления и увеличения прибылей), который нам вдалбливает в головы наша цивилизация, согласной которой старость, смерть, трагическая судьба, несчастья и напасти являются прерогативой неспособных или невезучих, а в обычной жизни всего этого будто бы нет, а если и есть – так только чтобы пощекотать нервы, прежде чем уснуть, сидя у телевизора.

Ян Шванкмайер

Я хочу познакомить вас с нереальным зарядом. А те, кто уже знаком, восхищайтесь еще! Говорят, что он "The Canadian Jack White", а это вам не шуточки. Да с кем его только не сравнивают, даже с Хендриксом, что тем более, не смешно. Слушать бесполезно, нужно смотреть, уловить эту безумную энергию! Джордан Кук. И это практически все, что можно узнать, от чего еще безумнее.

И это все "Reignwolf"!

P.S. Видео в блоге, не ленитесь

Поговорили и разошлись. Впереди наполненный событиями день. Содержательные разговоры, деловые встречи, ответственные заседания…

Потом неожиданно задумываешься: "А вдруг самое главное было произнесено утром? В этом случайном разговоре на троллейбусной остановке? В грохоте Нью-Йоркского метро?.. "

Возможно, чересчур серьёзные люди будут разочарованы. Им я могу рекомендовать для чтения "Большую советскую энциклопедию"… А нормальным людям хочется сказать:
- Здравствуйте. Как поживаете?.. У меня произошла такая история…

Довлатов. Марш одиноких

Бродский

Кровь моя холодна.
Холод ее лютей
реки, промерзшей до дна.
Я не люблю людей.

Внешность их не по мне.
Лицами их привит
к жизни какой-то не-
покидаемый вид.

Что-то в их лицах есть,
что противно уму.
Что выражает лесть
неизвестно кому.

Знаменитая музыкальная группа «Аквариум» прекращает свое существование

[х]

Как же? Я больше не буду плакать от счастья, глядя на отцовскую улыбку? Я больше не обниму эту огромную душу и не скажу маленькое "спасибо" Б.Г.? Не будет больше так тепло?

Уходите, мысли, восвояси,
Обнимись,
души и моря глубь.
Тот,
кто постоянно ясен —
тот,
по-моему,
просто глуп.

Маяковский

23 АВГУСТА 1948. Сказал матери, что ей следует пожить на Юге со всей семьей вместо того, чтобы все время калымить на обувных фабриках. В России пашут на Государство, здесь — на Расходы. Люди день за днем стремглав несутся на бессмысленные работы, видишь, как они кашляют в метро на заре. Они проматывают свои души на такие вещи, как «квартплата», «приличная одежда», «газ и электричество», «страховка», ведут себя как крестьяне только что от сохи и так ужасно довольны, что могут покупать всякие княки и прибамбасы в магазинах.
Моя жизнь же будет фермой, где я буду выращивать свою пищу. Не буду делать ничего — только сидеть под деревом, пока урожай мой будет расти, пить домашнее вино, писать романы для просвещения собственной души, играть со своими детишками и показывать нос убогим кашлюнам. А не успеешь оглянуться — они все уже маршируют на какую-нибудь всеуничтожающую войну, а вожди их начинают друг перед другом выделываться. Насрать на русских, насрать на американцев, на них всех насрать.
У меня есть задумка еще одного романа — «На дороге», — о котором я не перестаю думать: два парня стопом едут в Калифорнию в поисках того, чего, на самом деле, они не находят, и теряют по дороге себя, возвращаясь обратно в надежде на что-то еще.

Дневники Джека Керуака

Бывают вещи чертовски приятные, когда внутри до жути тепло, и сам ты понимаешь, что твои глаза сейчас светятся, как весеннее солнце. Какие сопли, блять.

— Дочур, я люблю тебя! - звонит мне мой Рыжебородый вот с такой фразой. Это все, конечно, мило, но я была в шоке, ибо не его эта фраза, особенно для приветствия.

— Слушаю, па, - скептически выпаливаю я.

— Я сейчас за тобой приеду, - и бросает трубку.

На какой-то очередной проверке на каком-то очередном объекте мой па сорвался с четвертого этажа. Чуть не сорвался. Его поймал его друг, который чудом поехал с ним, хотя не должен был. У отца все руки синие. Внизу были острые куски арматуры. Я могла его потерять.

— Я просто вдруг понял, что жить то хочется. А пошли ка в салун!

И поехали мы в салун. Мексиканский салун. Ну, сами понимаете, какие у нас то могут быть мексиканские салуны, но этот чертовски крутой! Мне дико понравилась эта обстановка. Все эти черепа, шляпы, коврики, веревки, седла, горшочки, орнаменты, фотографии. А музыка, музыка, музыка! А рядом с нами лежал уставший (скорее мертвый) ковбой, только я забыла его имя, которое не могла выговорить. Украла карту, ха. До сих пор сижу, лакая воду, ибо очень остро! Папочка решил посмеяться надо мной да и заказал мне все самое острое, что только имелось, без моего ведома.

Безумно люблю говорить с отцом, давно я так не смеялась.

А сейчас он ушел, с треском закрыв дверь. Курить хочется ужасно, а лучше - напиться, как бы отвратно это не звучало.

Самостоятельное индивидуальное мышление - вот первородный грех в иудейской, христианской и исламской религиях. Оно саботирует попытки властей упорядочить и структурировать хаос. Главная задача любой системы правопорядка сводится к выхолащиванию и демонизации таких опасных понятий, как эго, индивидуальные цели и личное знание. Человек, который мыслит самостоятельно и творчески, автоматически переводится в разряд еретиков, изменников и богохульников.

Существует стандартный способ упростить и умерить невероятную сложность окружающего нас мира. Для этого надо изобрести несколько сказочных Богов, причем, чем инфантильнее, тем лучше, и ввести несколько детских заповедей: почитай отца и мать, не убий и прочее. Эти правила просты и логичны. Ты пассивно им следуешь. Ты молишься. Ты жертвуешь. Ты работаешь. Ты веришь.

И тогда, хвала скучающим, не появятся терзающие душу фантазии о людях, которые блуждают по этой бессмысленной беспорядочной вселенной, пытаясь познать самих себя.

Тимоти Лири

Как Томпсон писал репортажи? Его посылали на скачки в Кентукки, он же описывал не физиономии лошадей. Он писал о том, с каким трудом доставал пропуск в вип-ложи, журналистскую аккредитацию. Описывал проходы на ипподром, заваленные пьяными колорадцами. Он писал о нравах штата. И скачки становились кульминацией этих нравов. Его посылали написать про то, как обезумевший кит заплыл в реку Сакраменто. Томпсон описывает все, что видит вокруг, в связи с этим китом. Пожилую китаянку, которая 15 лет состояла в связи с президентом Никсоном, идиотизм официального телевидения. Кит из цели становится средством, поводом сказать что-то о стране и ее людях. Томпсон даже поход в булочную превращал в политическую сатиру. В портрет Америки.

Почему ему все сходило с рук? Не сходило. Его увольняли, лишали кредита, пока он проматывал редакционные деньги на другом конце света, ликвидировали телефонные карточки. Он делал столько всего возмутительного, что, казалось, это просто невозможно напечатать. Но печатали! Потому что он всякий раз рождал скандал. А скандал всегда был Богом прессы.

Свою манеру писать Томпсон называл «гонзо». Сумасшедшая, чудная, абсурдная, дурацкая. Обычный журналист пишет по правилам, прицельно глядя на предмет, стараясь не злоупотреблять отсебятиной. А этот злоупотреблял, делал второстепенное важным. С помощью фона, деталей, случайных веток сюжета объект статьи раскалывался, как орешек. На сленге «гонзо» – это человек, который способен перепить всех за столом. Словечко «гонзо» с легкой руки Томпсона вошло в Оксфордский словарь. Его читали не только из-за художеств стиля. Он раскалывал Америку, как орех. Он раскалывал Великую Американскую мечту. Потому что в глубине души любил свою страну. Только не официальную, раскрашенную и фальшивую, а непричесанную, настоящую и потому великую.

Не надо держаться за желания, в которые вы не верите. Я знаю, чего вы желаете. Вы должны научиться отказываться от этих желаний или желать вполне и по‑настоящему. Если вы сумеете попросить так, что в душе будете вполне уверены в исполнении своего желания, то оно и исполнится. А вы желаете и тут же в этом раскаиваетесь, и потому боитесь. Все это надо преодолевать. Я расскажу вам одну сказку. И она рассказала мне о юноше, влюбленном в звезду. Он стоял у моря, простирал руки и взывал к звезде, он мечтал о ней и обращал к ней свои мысли. Но он знал или полагал, что знает: человек не может обнять звезду. Он считал, что это его судьба — любить светило без надежды на исполнение желания, и на этой мысли построил всю свою жизнь как поэму о покорности судьбе и немом, непрестанном страдании, которое сделает его лучше и чище. Но все его помыслы были направлены на звезду. Однажды он снова стоял ночью у моря, на высоком утесе, и смотрел на звезду, и сгорал от любви к ней. И в миг величайшей тоски он сделал прыжок и ринулся в пустоту, навстречу звезде. Но в самый миг прыжка он подумал c быстротой молнии: это же невозможно! И тут он упал на берег и разбился. Он не умел любить. Если бы в тот миг, когда он прыгнул, у него нашлась душевная сила твердо и непреклонно поверить в исполнение желания, он бы взлетел и соединился со звездой. — Любовь не должна просить, — сказала она, — и не должна требовать, любовь должна иметь силу увериться в самой себе. Тогда не ее что‑то притягивает, а притягивает она сама. Синклер, вашу любовь притягиваю я. Если она когда‑нибудь притянет меня, я приду. Я не хочу делать подарки, я хочу, чтобы меня обретали.

Гессе. Демиан