Верь в себя.

Да, я. Да, опять ною об одном. Да.

Так неприятно и грустно понимать, что тебе некого терять. Теперь или вообще. Не знаю. Но это не так уж и важно. Просто в один момент задумываешься о том, как было бы, если бы не было этого человека. Того. Вон того. Не смертельно. Легко пережить, да. И от этого тоскливо. Ни за кого особо не держишься. Может, теперь уже от того, что ранее был научен горьким опытом. Никому толком не раскрываешься. И всё от этого же. Наверное. Держишь на себе слабеющей рукой какую-то странную маску. Совсем чужую. И в редких случаях решаешься её снять. Но быстро понимаешь, что допустил глупость.
Вечерние прогулки в одиночестве становятся более приятными и куда более весомыми, чем в компании. За редчайшим исключением. Находясь с человеком, называемым (или называющим себя) другом, всё равно чувствуешь на плечах прохладный ветер гораздо явственнее, чем слышишь слова вышеупомянутого. И всё это время бесконечно пустое. И каждая минута проводится где-то в глубине себя. И уже не становится страшно, не становится оглушительно тихо, когда закрываешь за кем-то дверь. Потому что этот кто-то попросту не смог разрезать звуко и чувсвтонепроницаемую пелену. Мы вместе пьём чай, я, вроде, как бы слушаю и отвечаю на что-то. Но вся я на дне кружки. Пальцами по её ободку. И всё как-то бессмысленно. Встречи, слова. За ними ведь ничего.
Остро ощущается отчуждение. И я не понимаю: либо никому и не надо от меня чего-то большего, (как, впрочем, со временем и мне. Просто надо же иногда элементарно развеяться. Как круг для утопающего) либо не видят всего этого. Я не знаю. Но, знаете, последнее время хочется бояться кого-то потерять. Пусть даже это в сотый раз будет только с моей стороны. Но пусть будет. Я начинаю сильно уставать от этой бессмысленной обязательности кому-то улыбаться.

Пожарники горят, а тушить их некому танцуют, катаясь по полу

Верь в себя, как я в тебя верю.

Гипотимия — угнетенное, меланхолическое настро­ение, глубокая печаль, уныние, тоска с неопределен­ным чувством грозящего несчастья и физическими тягостными ощущениями — стеснения, тяжести в об­ласти сердца, груди, во всем теле (витальная тоска).

Мне так обидно, так обидно. Так обидно, что я готова кричать, заливая всё вокруг горькими слезами. Очень обидно и грустно.
Понимаете, все мои слова о том, что ни будь меня у кого-то, то ничего не изменится, да и держат меня только для числа, они ведь не на пустом месте, понимаете? Я совершенно разбита, подавлена и в полнейшем отчаянии от осознания своей ничтожности и ненужности нужным. Совершенный и полнейший ноль для тех, кто для меня восемь. Десяти у меня нет. Но и для тех, кто восьмь я ноль. Лена уехала в Рамонь, её не было очень дохера. Ладно, я привыкла к тому, что в большей части летом, да и на каникулах она всё время там. Но, понимаете, это очень грустно для меня. Она едет туда с радостью, ждёт этого и не хочет возвращаться. Там для неё идеально. И я больше, чем уверена, что если бы ей сказали, что у неё есть возможность уехать навсегда туда, но нет ни единого шанса приехать обратно, то она бы не раздумывая начала собирать чемоданы. Понимаете, там весело и вообще несравненно, а что тут? А тут я. И дальше говорить даже не надо. Я не тот сумасшедший притон, я не тот вечный двигатель. И с радостными криками и воплями возвращаться ко мне никто не будет. И ждать, считая дни, меня тоже никто не будет.
Саша тоже куда-то свалил, в пылу ярости и обиды, на которой мы и попращались, я даже не стала спрашивать куда он там свалил. Но понимаете, мы и до этого ни разочка не виделись. У него тоже есть свои супер-весёлые блядки, среди которых так легко потерять мой номер и, в общем-то, память, что я существую. Я опять же не тот человек, встречи с которым желанны и долгожданны.
Я опять не тот.
Женя…Я вообще не понимаю, где пропадает это существо. Да, опять же, когда я звоню, то начинаются эти "Ой, я так скучаю, правда". Только, по-моему, эти слова вовсе не в мой адрес даже.
Настя…Тут совсем печально. Я дёргаю за единственную ниточку, которая осталась между нами. А она всё слабее и слабее. Вот-вот порвётся.
О блядоБлудове говорить даже нечего. Там я никогда не была нужной даже на грёбаную секундочку.
Я не могу ни одному из них дать того, чего они хотят. Я не та. Я случайный прохожий. Я репейник.
Лучше не быть совсем, чем быть репейником, который лень отодрать от шерсятного свитера.
У меня куча идей, но вот только кому же надо их воплощать в жизнь со мной?
Меня с удовольствием променяют на кого-то ещё. Без колебаний.
И это ужасно грустно, обидно и, знаете, больно, да. Когда для тебя - восемь, а ты всего лишь ноль, про который можно совсем забыть, вспоминая время от времени.
Каждому нужно быть нужным. Увы и ах.

Пока я несла в комнату забытый на балконе чай, который уже успел хорошо остыть, я вдруг начала думать о первом классе. О том, как когда впервые вошла в кабинет, то почти сразу начала искать комнату со стройными рядами кроваток и подушек уголками. Но нигде не было этой комнаты. Как странно было больше не спать днём. Хотя один раз всё-таки уснула. С тех пор мне немного тяжело даётся переход через десяток. И вообще мне не нравилась эта фраза. Я представляла счётные палочки, которые мне совсем не нравились. И из-за этого не нравились слова "переход через десяток".
Начала вспоминать садик. Тех ребят, с которыми я там как бы, вроде, дружила. Как поссорилась впервые с девочкой Олей, которая нашла других подружек взамен мне, которая была всего лишь одна, а тех двое или даже трое. А я была одна, да. Одна и осталась. Я вспомнила, как кричала на неё за то, что она изрисовала мою любимую книжку. Увы, эта девочка не умела читать, ведь она была не одна и воспитательница не занималась с ней от скуки. А со мной занималась. И я хоть капельку, но всё же умела уже читать.
А ещё я вспомнила, как мы ели цветную манную кашу, а воспитатели сказали нам, что если мы её съедим, то будем видеть очень хорошо и далеко-далеко. После первой ложки Оля осознала, что её зрение стало в десять раз лучше. Со мной же волшебства не случилось. Увы и ах.
А потом мы оказались в разных группах. Там я подружилась с Юлей. Тоже противная девочка и очень часто обижала свою подругу, с которой они опять были в одной группе. Она то дружила с ней, то нет. И тогда она показывала ей язык. Ей острый, а мне другой. Потому что со мной дружила, а с ней не дружила. А я ничего не показывала. Я украдкой смотрела на ту девочку, которой от Юли доставался острый язык. Мне было обидно за неё. Я её понимала. Иногда мы дружили все вместе.
В общем-то, когда мы перестали дружить с Юлей, мне совсем не было грустно. Хотя и мне потом доставался этот несчастный острый язык.
А Оля при встрече всё ещё весело махала ручкой. С раннего детства такое вот лицемерие. Я опять ничего не делала. Не показывала языка и не махала в ответ рукой. Потому что я не знаю, что надо делать и как себя вести, если ты на кого-то был обижен, а теперь уже никак. Так что я просто смотрела и думала, что у неё дурацкие хвостики.
Ещё я вспомнила бинокль. То есть я смотрела в него так, что все близкие предметы были далёкими. И упала, споткнувшись об мальчишек, которые строили из кубиков город. Одного из них звали Руслан. Мы с ним, вроде, дружили. Он мало говорил почему-то, но почти всегда был рядом со мной. И мы всегда играли именно в то, во что хочу играть я. Даже в дочки-матери. Часто я случайно обнаруживала его за своей спиной, когда смотрела на круглый аквариум с одной единственной золотой рыбкой.
А ещё вспомнила, что мою черепашку случайно отравили, пока травили тараканов. Про неё забыли просто. А я даже и не знаю, с чего это вдруг отнесла её в садик.
Я жутко много всего вспомнила. И подумала, что наверное никто из тех, кого хотя бы раз в неделю вспоминаю я уже не помнит ни меня, ни кого-то ещё из тех…друзей. Это, наверное, очень грустно. Раньше их\нас что-то объединяло, а теперь уже и имён не помнят. И так, наверное, всегда. И, наверное, те, с кем я общалась, например, два года назад уже совсем меня забыли. Ну, в смысле, совсем не вспоминают. Может, так и правильно. Может, зря я держу все имена и дни в голове. Их не вернуть и даже уже не возобновить. И кто-то, кто сейчас со мной, возможно, совсем сотрёт меня из памяти через пару лет, чтобы загрузить новые имена, дни, улыбки, слёзы и т.д. Может, даже и через месяц. Совершенно сотрёт всё, что нас хоть как-то связывало. Это ужасно грустно. Хотя, наверное, это я неправильно думаю. Не запомнить же всех, да?..
А потом при встрече долго смотреть в глаза, на губы, которые смеялись вместе…"Ааа, это ты! Привет, как у тебя дела?" Дааа. Я. Ды нормально всё.

Я не смогла выбрать между ними и взяла обоих.

Ну расскажиии: 3 Ну что там у тебя, а? С:

А мне нравится этот человек, да. И я не понимаю тех речей, что мне про него говорили. Столько дерьма вылили. И было бы на кого. Может, я просто не вижу этого, не знаю, но ничего из того, что я слышала не наблюдается ни разу абсолютно.
Он мало походит на тех случайных знакомых, что у меня были, с которыми я обрубала общение через два месяца. Хотя бы одно то, что он вызывает у меня хоть какие-то эмоции своими словами уже меня очень радует.
Не верьте тому, что говорят о людях посторонние. Часто многое оказывается совсем иначе.

Это как… боль в горле. Вполне совместимая с жизнью, просто неприятно, но и не думать невозможно. Помогает ненадолго чай с лимоном и медом, а ещё — время и молчание. Когда говоришь только больнее становится — даже дыхание перехватывает.

Я по тебе соскучилась, но хренушки я это когда-либо вообще скажу, да. Именно тебе я не хочу этого говорить. Даже не потому, что боюсь, так как знаю, что это опять-таки только с моей стороны. Нет, я не боюсь. Это нормально - не скучать по кому-то вроде меня. Просто не хочу. Мне противно даже от того, что я это чувствую.
А, наверное, да. Да, скорее всего, я и боюсь немного. Но только не того, что в твоей голове пронесётся: "Да, это мило, только мне как-то наплевать" и ты ответишь чем-то нескладным и несуразным. Это, как я уже говорила, нормально.
Я боюсь показать свою слабость к тебе. Она заключается в том, что я тебе всегда искренне рада. Любым твоим самым идиотским фразам с этим дурацким и непонятным для меня произношением. И рада за тебя. За твои успехи, за то, что ты, например, спокоен или счастлив. Меня это радует, да. Хотя, наверное, этого не видно. Да, я не хочу, чтобы это было заметно.
Но. Всегда есть это "но". Мне кажется, это неправильно. То есть мне это не нравится. Есть люди, считающие меня едва ли не самым близким человеком, но им я не могу сказать, что я рада им и за них. Но я в этом не виновата. Я не делала ровным счётом ничего, чтобы их к себе так расположить и, возможно, привязать. Впрочем, как и ты в отношении меня. Но это неправильно. Я должна радоваться именно за них, а не за тебя. У тебя есть люди, которые тебе нужны, которым нужен ты, я тут лишняя деталь…И это их право. Не моё. И так не должно быть.
А вместе с тем я бы не хотела тебя видеть. но это отвращение в сотни раз слабее, чем та радость. Смешно, да. Но это уже другое. Мне противно находится рядом с кем-то, если он общается с человеком, от которого меня тошнит. Да ты даже не общаешься, ты даже хуже: О И тебе не представить то чувство, которое во мне кипит, как только ты хотя бы посмотришь в мою сторону. Нет, это не то, что ты, возможно, подумал.
Мне всего лишь дико мерзко вдруг становится. Не надо меня трогать теми же руками, которые касались кого-то, кого бы я с песнями и плясками сжигала, расчленяла или заколола чем-нибудь таким, что обездвиживает и превращает в дерево, а потом отдала бы голодным и злющим собакам.
Особенно тяжело мне терпеть, если меня берут за руку такие вот люди. Хочется кричать и плакать от злости. Ничего хуже, увы, я не могу сделать, если разозлюсь.
А ещё мне кажется, что если бы познакомились в этом году, то ты вряд ли бы меня чем-то зацепил. Но мы бы и не познакомились. У меня бы уже не было такого интереса, как тогда.
Но я всё-таки надеюсь, что кто-то рад тебе так же, как я.

Будь счастлив.