холод

ты холодна
обрывок проводов твою шею стянул
я знаю, все из-за меня, я этот круг замкнул
ты лежишь, ты холодна, а я рядом ем суп
и мне не надо делится, ведь ты же труп

Когда любишь кого-то, ты его любишь, и, если ничего больше не можешь ему дать, ты все-таки даешь ему любовь.

Оруэлл, 1984

В домах из красного кирпича, на проселочных пустых и ночных усталых дорогах, яростно хлопнув дверью или задушив в потоке воспоминаний неяркую ночь, о чем бы ты рассказал?

Наверняка, ни о чем. Потому что не было события. Не было того, о чем можно было бы рассказать. Каждое мгновение должно быть наполнено чем-то, о чем можно поведать всему ненасытному и никогда не спящему миру. Ты объявляешься мертвым, если таковых событий нет.

Нет твоего содержания, есть лишь твое наполнение: грязное и погасшее, увядшее в разрушающем потоке дней, прогнивающее сильнее и сильнее с каждым прожитым днем. Что ты вообще здесь делаешь? И это наполнение нужно выплеснуть на лица всех стоящих вокруг, и в этот момент они занимаются тем же самым. Это нечто разлагается прямо на лицах, оно испаряется и становится ничем, и спустя пару минут всякое ощущение проходит. Ничего нет. Ничего и не было.

Ты боишься потерять нечто, что тебе никогда не принадлежало, что с тобой не происходило, что ты не мог сделать. Вокруг слишком много людей. Они ненавидят, любят, живут. Хотя, какое дело до них? Какое дело до других? У тебя есть желание агрессии, есть тяга к ужасающему Танатосу, так исполни и воплоти эту тягу. Агрессия должна быть направлена внутрь, иначе она утонет в конформизме и на всех ее не хватит. Вас слишком много. Нас слишком много.

Бесспорно: все, что я заранее, даже ясно ощущая, придумываю слово за словом или придумываю лишь приблизительно, но в четких словах, за письменным столом, при попытке перенести их на бумагу, становится сухим, искаженным, застывшим, мешающим всему остальному, робким, а главное – нецельным, хотя ничто из первоначального замысла не забыто. Разумеется, причина этого в значительной степени кроется в том, что вдали от бумаги я хорошо придумываю только в состоянии подъема, которого я больше боюсь, чем жажду, как бы я его ни жаждал, но полнота чувств при этом так велика, что я не могу справиться со всем, черпаю из потока вслепую, случайно, горстями, и все добытое таким способом оказывается при спокойном записывании ничтожным по сравнению с той полнотой, в которой оно жило, неспособным эту полноту выразить и потому дурным и вредным, ибо напрасно привлекло к себе внимание.

Ф. Кафка. Дневники

приятель, напиши обо мне в твиттере