помолчать с собой обо всём.

заниматься любимым делом, и не строить в себе баррикады,
жить лишь так, как всегда хотела, а не так, как кому-то надо.
и любить, словно время вышло, словно завтра последний поезд,
и читать себе еле слышно, каждый текст свой, как будто повесть,
просто повесть, ничье ранение, и ничей же глубокий кратер.
будто можно найти сравнение, этой боли, связать характер,
с парой-тройкой простых симптомов, излечиться, расправить плечи.
усмехнуться, что первый комом, и поверить, что время лечит.
заниматься любимым делом, постараться писать поменьше…
и обманывать душу телом, затирая в себе прошедшим
и растаявшим первым снегом, все, с чем некогда ты прощался.
но не звать все это побегом
не получится.
не пытайся.

чемодан собираешь, а хочется зареветь.
этот миф, что от счастья не плачут,
смотри - ка, вот

подари мне, пожалуйста, клетчатый серый плед.
и билет до столицы, примерно под Новый Год.
подари мне надежду, сегодня, сейчас. услышь:
ничего не случалось лучшего, не могло.
мы как будто Малыш и Карлсон. я - Малыш.
прилетай поскорей и сядь на моё окно…

я тебя накормлю. я купила конфет и торт.
не болей и не падай, ведь сказка на новый лад.
а устанешь летать, скорее беги на борт
никого другого не хочется

о б н и м а т ь…

никого другого не хочется, не проси!
я привыкла к рукам и голосу, тембр - мёд.
не того пожелала, глупая. нам бы сил…
посмотри, как лучи бесстыдно целуют лёд.
посмотри, как меняются люди, как ночь пуста…
ожидание сладостно, веришь мне?
потерпи.

нам с тобою полжизни заново наверстать,
потерять - это страшно,
боязней - не найти.

утро морозом встречает слепой рассвет,
город осыпался пеплом и звёздной пылью.
знаешь, я думал, без нас меня тоже нет.
но друг без друга мы просто честней, чем были.

бегство вслепую, и нервы твердей, чем сталь.
ветер в лицо, и свобода вкуснее мести.
снова легко, и совсем ничего не жаль.
мы друг без друга ярче, чем были вместе.

пусть не случилось, пусть нас пленил обман.
счастья хотелось, вот мы и не сдержались.
только попались сами же в свой капкан.
и, вырываясь, вырвали даже жалость.

точно ведь знаем - любит лишь кто любим,
в этом сиянье очень важна взаимность.
там нет любви, где воспылал один.
мы же друг другу даже во снах не снились.

***

утро морозом встречает слепой рассвет,
город осыпался пеплом и звёздной пылью.
были ли счастливы? знаешь, похоже, нет.
мы друг без друга точно счастливей были.

это черный декабрь, дыханье его мертво,
он крадет о тепле даже память - коварный вор.
я стою у окна и чувствую с ним родство
и более ничего.

в озябших ладонях я прячу огонь свечи,
но совершенно не чувствую жар огня.
черный декабрь - и воздух на вкус горчит,
разъедает меня.

и я пожираю сама себя изнутри,
разъедаю до хрупкой, призрачной синевы,
до колющей боли (повторяешь себе: гастрит,
но хочется выть).

и становлюсь прозрачнее и бледней
и так же бледнеет тень моя на стене,
сквозь пальцы проходит трепещущий свет огня -
не грея меня.

черный декабрь в агонии бьется сам,
один за другим гаснут в окнах огни.
я чувствую с ним родство и закрыв глаза -
я умираю с ним.

когда до весны – еще месяцы снега,
голодных, как звери, жестоких, как люди,
когда за окном - бесконечная темень,
что на ночь целует и к завтраку будит,
мороз постепенно вонзается в кожу,
проходит сквозь душу осколками стали.
тепла, точно денег в кармане бродяги,
становится мало.

когда у тепла – только донышко кружки
и привкус горчинки зеленого чая,
когда у тепла – лишь престижная бирка
и то, что вязали его не в Китае,
мороз беспрестанно касается сердца,
играет на нервах аккордами грусти,
и в мире, столь ярком, безумном и тесном
становится пусто.

тепла не найти ни в горячей пустыне,
ни выпить из рюмки в отеле Таиланда.
тепло, если рядом находится близкий,
тепло, если маме в больницу не надо.
тепло не заложено в пластик кредитки -
оно создается душой и руками.

тепло – это то,
что, погибнув в метели,
становится нами.

подскажи, почему мы не грабим банки и ювелирки
не стреляем ради забавы по тупым рожам
ты понимаешь, ведь дырки от пули - всего лишь дырки
это нас не сломает и точно не уничтожит

а вот что уничтожит, так это здоровый режим
медитация под псевдоиндийские треки
этих людей ведь построить и положить -
выставка лучшего, что проёбано в человеке

лучшее - это как ни странно подгнивший бочок
это червоточина, которую прячут стыдясь
подскажи, почему мне холодно, а не горячо?
почему я должна стыдиться того, что мразь?

почему мы не ходим по кладбищам, а ходим в ТЦ
почему ты даришь мне эту посуду для жён?
у меня же всё написано на красивом лице -
я хочу копаться в себе как завещал Кафка ножом

ты меня отучаешь красить губы кровавым густо
говоришь, что моё погружение - тупо долбёж об дно
да самокопание же блять это вершина искусства!!
и прекрасное рождает нам только оно одно

подскажи мне, почему мы не жрём хот-доги с заправки
пьяные в хлам и ты обкуренный за рулём
сделай пожалуйста хоть что-нибудь для затравки
очень прошу просыпайся подъём
подъём.

тихо. замри на ветке. смотри и слушай. холодно станет - крылья сложи вперёд.

люди на улицах мёрзнут и греют уши, мальчик спросонья топчет застывший лёд, девочка в шапочке в школу бежит вприпрыжку - скоро приедет папа на Новый год, ну, а пока - букварь и другие книжки.
дядя усатый чинит водопровод, руки сжимает, чтобы согрелись пальцы. не помогает. пар изо рта так густ. снег на дороге кружится, будто в танце.
девушка плачет в горьком порыве чувств - маму не вылечить. страшно и одиноко. надо идти. дальше идти и все.

тихо. замри. а лучше, прижмись-ка боком.

вот бородатый книги домой несет, сядет под вечер, может, заварит чаю, ручку найдёт в кармане и в свете ламп выведет на листе "я тебя прощаю, я, одинокий, запертый в клетке раб "

нам же не холодно? так вот. весна нескоро. видишь, их много? мы же вдвоём. и что? пусть будет холод Богу немым укором. мы будем жить не сытостью, так мечтой.
мы будем жить. просто замри и слушай. чтобы согреться, воля нужна и сила. видишь людей? мёрзнут тела и души.

холод пришёл.
зима же не уходила.

смутные призраки новых строчек тянут за пальцы, ломают почерк.
месяц лениво качает ангел, звезды нетрезво танцуют танго.
пьешь, как целуешь, - легко и жадно. не обернувшись, уйдешь – и ладно. кто же так любит, скажи на милость? я ворожила, гадала, снилась –
ты отмахнулся от снов и песен, наши качели уравновесил,
серпик поправил на небе пьяный, звезды отпаивал валерьяной.
все просто взял и вернул на место, а мне одной – ни небес, ни блеска.
как без тебя пережить мне холод? светит хрустальным огнем мой город.
к новой зиме не готов, обижен, что в декабре мы не стали ближе.
шанс повстречаться (совсем ничтожен) дразнит, кусает, щекочет кожу.

калейдоскопом летят недели, скоро куранты мой год разделят,
перемешают «потом» и «перед».

может, вернешься?
я буду верить.

в тот город, где я жил,
не приезжай!
там пыль, и грязь, и крошка меловая,
и тянутся, устало дребезжа,
по улицам печальные трамваи.

да, я там спал, работал там и ел,
но это всё - стандарты и рутина.
вот так круговорот привычных дел
становится смертельной паутиной.

стабильный вид из белого окна
способен довести до сумасбродства:
скелеты труб из стекловолокна -
мемориал отходам производства,

тела берез и старых тополей -
достойный гимн слепому постоянству.
здесь каждый третий грустью заболел
и до сих пор не выискал лекарство.

в мою постель закралась пустота,
прорезав душу выверенным бытом,
но скоро я смогу проснуться там,
где монотонность будет мной забыта.

и стянется болезненный порез,
исчезнув, словно буквы на скрижалях.
ведь лишь у тех нет права на болезнь,
кто вовремя отсюда уезжает.

и мне, поверь, ни капельки не жаль:
печать уже проставлена в билете.
в тот город, где я жил,
не приезжай!
поскольку там никто тебя не встретит.

По рукам надсечками занимать года.
Растеряться, и угол — потерян.
К столбу телеграфному подвяжите,
бельм'а,
внимать горю и настью.
— Палите.
— Время.

от меня до тебя
25 км
(ну, примерно,
а может,
больше).
сосчитать —
так близко,
совсем-совсем
(если хочешь,
могу и площадь).

от меня до тебя
25 минут
в предрассветном
пустом вагоне
(килограммы-тонны
железа рельс
снегом утренним
занесённых).

от меня до тебя
чуть быстрей в ночи
по прижатым друг к другу крышам
крохи-городка
на крутой горе,
(если хочешь,
могу и выше
описать): сигнал,
что по проводам
(и по венам) во мрак
был послан,
их сплетённые нити
над тьмой домов,
а над ними —
открытый
космос.

космос,
космос —
сшитая
крепко
ткань,
так блестяща,
плотна,
упруга
в безнадёжности
бесконечности
жизни, прожитой
друг без друга.

столько дней без «ты!»
и ночей без «мы!»
(если хочешь,
могу и ближе),
столько сказанных
мне — другими — слов,
что тебе
никогда не слышать.

миллиметры кожных покровов и
прутья клетки,
в которой бьётся
в пароксизме бешенства и тоски
и у каждого — своё солнце,
в неизмере-
неизречённости,
для которой нет больше слова.

… от меня до тебя
неизбывный путь
в необъятную даль
другого.

она почувствовала неодолимую жажду начать жизнь с ним с самого начала, чтобы сказать ему всё, что осталось невысказанным, заново и хорошо сделать всё, что в их жизни было сделано плохо.

бывает, что нет возможности, времени тоже нет. в конце концов, вырежи на подкорке: тот, кто приедет на час, чтобы сказать "привет" важнее того, кто год выдумывал отговорки.

я ее не узнал.

она повзрослела и бросила пить,
сменила парфюм и купила другую помаду,
она теперь носит пальто, перестала курить,
она излучает лишь счастье и чистую радость.

она была не одна.

её обнимал мужчина.
он держал её руку, целуя в смеющийся рот.
да и я не один теперь, но, погрязший в рутину,
я всё время ждал. Ждал так, как никто не ждёт.

я любил её.

не отдавая в этом отчёт.
я знал её наизусть, посвящал ей стихи,
я ждал, что однажды она передумает и придёт,
но она не пришла.

а я всё ещё помню, как пахли её духи

взял меня тонкую, тусклую.
наполнил теплом внутри.
когда говорю, что я к тебе чувствую–
умножай все слова на три.