помолчать с собой обо всём.

не осталось ни строчки в повести,
ни спасенья от новых дней.
это божье немое воинство
учит болью, чтоб стать сильней.

из несбыточного снова очередь,
от несозданного - рябь седин.
кто здесь видел любовь воочию,
тот лелеет число "один".

бог играет с тобой и кается,
вновь рождая в тебе любовь.
ты же пятишься каракатицей,
но не в силах разжать оков.

ну поддайся, ну будь же паинькой,
улыбайся ему в лицо,
все равно не дождёшься пряника,
не умножат кнуты рубцов -

не осталось на сердце места ведь,
все исчерчено поперёк.
объяснишь ему, может, жестами?
" хватит, Боже. учтён урок.

мы здесь ходим с тобой за пазухой,
ждём и молим "помилуй мя",
а внутри нас такая засуха,
что не вырастить даже пня.

что ж ты хочешь, чтоб мы любили здесь?…
сердцем, словно бы решето.
из него только боль и вылезет,
оно в общем давно мертво́".

я не знаю, как это выложить,
рассказать, как найти слова.
столько строчек на сердце выжжено,
словно вовсе не двадцать два.
словно я не ромашка-девочка,
а старуха - внутри песок.
от меня к тебе только стрелочка,
да контрольный в седой висок.
только стрелочка в навигаторе
расстоянием в сотни миль.
мы с тобою так много плакали,
что попробуй другой осиль.
мы с тобою совсем не искренни,
и о важном всегда молчим.
я скорее всего не выстою,
я твой преданный пилигрим.
я сотру на маршруте стрелочку
и в карман положу билет.
чтобы снова ромашкой-девочкой
зажигать
для тебя
рассвет.

где достать чернил для моих каракуль,
хоть на заголовка одно словцо?
помнишь, ты стоял под дождем и плакал
о её усмешке тебе в лицо?..

этого хватило на два блокнота
восклицаний, точек и лишних строк.
снова отыскал ты себе кого-то,
с кем вдвоем несчастен и одинок.

и опять, на маленькой темной кухне
наливая кофе в четвертый раз,
говорю, что мир нипочем не рухнет,
ведь еще не кончилось небо в нас.

лгу, нелепо путаясь в каждой фразе,
скрыв глаза по чашкам и по плечам.
как бы в череде этих эвтаназий
истину не вытрепать сгоряча.

пряча тонны нежности лет незрелых
в твидовый жилет для твоих обид,
я таю давно и почти умело,
что не на меня он, к несчастью, сшит.

но, когда вдыхать этот воздух спертый
станет твоим легким невмоготу,
я его сниму и отправлю к черту,
покажу правдивую наготу.

если холод губ обожжет соленый,
ты не принимай его на свой счет.
я люблю тебя, как приговоренный
любит длань, что голову отсечет.

и пускай настанет иная эра
хаоса, чумы, беспощадных вьюг -
ты моя Голгофа, моя Кифера,
райские врата и девятый круг.

не ищи меня.
я сменил паспорта и все свои бары,
отдал свои суммы,
там, где я есть сейчас, – лишь ветра и морось.
не давай мне любви,
даже не думай.
если она меня тронет, я точно тронусь.

не бери меня.
потом придется бегать с бумажками,
оформлять возврат,
ездить к индейским шаманам править здоровье.
не говори обо мне –
о шрамах не говорят.
они вскрываются, и можно истечь кровью.

не ползи за мной.
лучше беги на другой континент,
туда, где глуше,
где нет ни контакта, ни вотсапа, ни твиттера.
я хочу, чтобы ты
не слетала с катушек
и не искала меня на всех станциях Питера.

не пиши мне.
будешь пьяная – бросай телефон в реку
или под поезд.
только сделай одолжение – сама не бросайся.
если когда-то
издашь обо мне повесть,
сделай это под музыку Стивена Прайса.

и не люби меня.
в словарях неправильно определена
любовь.
для меня она – мышьяк и цианистый калий.
просто решись и выпри
меня из снов,
чтобы они тебя больше
не убивали.

я тебя не знаю совсем, похоже:
впору снова взгляд отводить и "выкать".
так, как если бы ты - прохожий,
я - торговка (но с берегов Невы хоть).

а ведь было столько всего! навалом!
не одни различия, континенты..
.. когда ты ложился, то я - вставала,
когда я кричала - молчал. не нем ты?

уходил в работу, я - в песни, танцы
(а потом - в себя. ты? - спокоен, светел.)
умоляла: "повод мне дай, останься! "
повторяла: "ты за меня - в ответе.. "

говорил: "любовь мне твоя - как келья:
не могу ни встать, ни расправить плечи".
и крутил кольцо, добавляя: "с кем я?
не с тобой. помочь не могу и нечем".

я тебя не знаю совсем. и что же?
раз в квартал сидим мы за чашкой чая.
и все наши годы легко итожу:
приручённый боле не от(л) учаем.

мы по разные стороны стен.
видно, что-то пошло не так.
добровольно сдаюсь в твой плен,
самый лучший на свете враг.

добровольно иду под нож,
изнутри достаю слова.
если очень кого-то ждешь,
отключается голова.

рассыпается мой доспех,
разлетается в пух и прах.
ты мне точно дороже всех,
самый нежный на свете страх.

хочешь?
на…
вот держи стихи…
больше нечего мне отдать,
только честно, без шелухи,
дай мне плечи твои обнять.

дай мне пару минут тепла,
разуверь меня в злой судьбе.
ты же видишь, что я пришел.
сам пришел…
проиграть
тебе.

в одном краю, где люди из-за стен не видят дальше собственного горя, жил человек, известный миру тем, что был большим любителем историй.

едва восходит солнце, он опять несётся в путь, не повторяясь в следе, и просто невозможно угадать, что в этот раз расскажет он соседям. завидев плащ его издалека, сбегается народ со всей округи, и каждый узнает у земляка, что видел он, что делал на досуге. а тот им, улыбаясь, говорит:

- сегодня я в лесу увидел пана! он сам играл – уж больно даровит! – а феи нежно вторили сопрано.
- а что еще ты видел, фантазер? – кричит народ и требует историй.
- еще я видел гребень трех сестер, живущих глубоко в пучине моря. их волос зелен, словно летний луг, а гребень злат, как солнце на закате.

а завтра люди вновь пойдут за плуг и будут ждать, когда придет искатель.

но как-то, пробираясь меж ветвей на промысел историй утром рано, он повстречал в лесу тех самых фей и весело играющего пана. затем он шел вдоль берега и вдруг увидел, как танцуют в водопаде те сестры с волосами, словно луг, и гребнем, точно солнце на закате.

когда он снова вышел из-за гор, народ кричал:

- вернулся наш Овидий! что видел ты, скажи нам, фантазер?

но тот сказал:

- я ничего не видел.

империя падёт к твоим ногам изломами пастельного заката, с высокой мачты лунного фрегата виднеются родные берега. мы беглецы изученных путей, свидетели оплаченного долга, трескучим звуком рвущегося шёлка расходится система вешних дней.

я торжествую близостью твоей, звучащей в сердце громовым раскатом; горчащим послевкусием цуката ложится память пройденных морей. отлитая в граните бытия, с венком из нежных полевых соцветий, мне хватит чести знать, что в нашем лете главнейшим гласом света буду я.

победа в правде, а вся правда в том, что в подвигах рождаются герои. пусть слава наша дорогого стоит, всегда находится своё «зато». крадётся лето блеском зимних лат в преддверии финального восхода:

явление спасителя народу,
апрельская иллюзия тепла.

ожидай меня в восемь утра на тоскливой своей авеню: обменяемся дюжиной фраз и неловким касанием губ. мне бы шёпотом встречу согреть и оставшийся вечер молчать. подожди!, я хочу замереть, чтобы век мой тебя обнимать, без причины валяться в снегу – облаками на синем пути. твоё имя в уме берегу, и ты тоже моё береги. остаёмся на чай, впереди ожидается буря и ночь. подожди, я хочу.., подожди! апельсинов к тебе приволочь через белые плечи зимы и холодные руки, себя – через самые кроткие дни бесконечного, ведь, декабря. только б шторой заткнуть сквозняки, сохранить на ладонях уют. мои чувства в себе сбереги, и я тоже твои сберегу. наблюдай у сырого окна, обесточенный выжги камин – я приду к тебе в восемь утра быть счастливым

и быть
не одним.

есть боль, и есть у нее порог,
но я как всегда превысила,
обгоняя твой полуночный дилижанс.
я теперь от тебя на расстоянии выстрела:

load up on guns.

стреляй по капоту, стеклу,
можешь сразу по лобовому,
у меня все равно на тебя сенситивный ценз.
улыбайся, смотри, как я истекаю кровью,

and bring your friends.

сколько бы ты ни стрелял,
мне все равно будет мало:
я ни разу не дернусь и не сорвусь.
что я выиграла, если тебя проиграла.

it’s fun to lose.

даже если от боли я врежусь
в какой-нибудь столб или камень –
вряд ли сломаю хребет.
буду смеяться как в самой паршивой драме

and to pretend.

пусть из-под капота валит дым
чернее черта и всякого ада –
по сравнению с тобой даже там курорт.
я в первом периоде полураспада:

she’s over-bored.

давай смотреть друг на друга,
пока мою тачку сжирает пламя,
вряд ли за мной кого-то пришлют.
ты всегда был таким, от кого косеют рядами

and self-assured.

не плюй мне, пожалуйста, в душу –
она и так уже похожа на лифт,
просто смотри и плачь со мной в унисон.
на слезы не нужен трафик или тариф.

oh no, I know.

в конце концов, этот фатум
как и всякий – неотвратим.
кузов уже расплавился, скоро меня взорвет.
если выживу, никогда не говори о любви –

a dirty word

когда ты ничтожно маленький, как жук для чернильных воронов,
дороги не гонят по миру, не бьются о твой порог.
стареть удается правильно, в каморке, до дыр исхоженной,
с горчинкой табачных запахов, с ленивым котом у ног.
тебя навещают малые, в корзине — пирог и пряности,
из чашек дымит жасминовым, бледнеет в воде лимон.
уютно прошаркать тапками до тихой почетной старости -
так редко кому доводится, не вспомнить теперь имен.

когда ты ничтожно маленький и ростом едва до пояса,
от мира несложно спрятаться, захлопнув плотнее дверь.
не нужно блистать отвагою, шатаясь ночами по лесу,
не нужно ходить тоннелями, в которых таится зверь.
опасности спят на полочке, в тугом переплете кожаном.
из стали, что взята в кузнице — лишь нож, чтоб нарезать сыр.
но если однажды вечером наведался гость непрошеный,
уже не сбежишь от трудностей, подошвы стерев до дыр.

и, знаешь, бежать не хочется, ведь гость постучался вовремя.
ты ждал его все бессонницы, расплавив немало свеч.
едва ли готов без ужаса шагать из огня да в полымя,
но всё ж на задворках памяти хранил деревянный меч.
а гость, несомненно, сказочный, в тяжелом плаще и с посохом,
не нужно спокойной старости, когда ты идешь за ним.
пускай ты ничтожно маленький, но сердце набито порохом.
кому-то хоть раз в столетие приходится быть большим.

в моих пальцах перо, и это недобрый знак:
больше тысячи лет я рифмой не говорил.
интересно, за что февраль любил Пастернак?
никогда не умел к нему припасать чернил.

мне за это не стыдно: я не припас и слёз.
с моей юности миновало немало лет.
я давно разучился воспринимать всерьёз
всё, что может внутри оставить глубокий след.

не подумай, что сердце сделалось глыбой льда:
если вдруг ты нырнёшь в него и достигнешь дна,
то увидишь, что там по-прежнему молода,
авантюрна, легка, смешлива и прощена.

я тебя сохранил и этого не стыжусь:
пусть совсем пожелтел исписанный нами лист,
от минувшего не сбегаю, ведь я не трус,
но и им не живу, поскольку не мазохист.

лишь когда надо мной не теплится ни звезды
или кажется, что проигран с уныньем бой,
запираюсь от мелкой будничной ерунды
и спускаюсь сюда немного побыть с тобой.

да, морщины на лбу идут мне не больше, чем
серебро на висках и брюки размера плюс,
но я знаю, у нас отыщется пара тем,
и смешным показаться прошлому не боюсь.

ранец, туго набитый перечнями обид,
я не смог унести, начав долгий путь вперёд,
оттого-то, похоже, мне и не ведом стыд
за былое, что никогда во мне не умрёт.

в моих пальцах перо; окутал проспекты мрак;
открываю окно не нашему декабрю.
мне не стыдно, что я любил тебя, как дурак, -
только жаль, что я больше это не повторю.

укажи на безумца, который тебя не любит,

чтобы я расписал
другие твои
черты.

я не видел тебя танцующей в баре, в клубе,
хоть во многих местах мне виделась часто ты.

я не видел тебя усталой и неуклюжей,
без любимой помады,
заспанной и седой.

мне казалось всё это искренним, но ненужным.

я не видел тебя, когда заходил домой.

пусть напишет мне в книге, что у него за метод.

за какими шкафами черти твои сидят,
и в каком сундуке хранятся твои скелеты,

чтобы он объяснил, за что невзлюбил тебя.

я не стану героем.
тем, кто тебя погубит,
кто опишет тебя как солнце любого дня.

укажи на безумца, который тебя не любит.

только не на меня.

это не вмещается под ребром, а стремится дальше, быстрее, выше,
одиноким мается сентябрем и стучит холодным дождем по крыше,
это наслаждение и тюрьма, это отравление сладким ядом.
я не помню день, когда злая тьма оказалась вдруг откровенно рядом.

мне о многом хочется рассказать, но кому? зачем? не могу понять я,
почему так быстро стареет мать, утирая слезы подолом платья?
помоги мне, Господи, не упасть, обещаю смело идти на битву.
не сулит удача. не катит масть. но нестрашно, если приложат бритву

к обнаженной шее, руке, виску и заставят черпать зубами землю.
лишь бы только вытащить всю тоску, всю тоску, которую не приемлю.
что-то будет точно. назначен час. и больное сердце затрепетало,
в ожидании новых счастливых нас на пороге благостного Начала.

страх по привычке приходит ночью,
как эмигрант на пустой вокзал
и небо, порванное на клочья
танцует танго в твоих глазах.
и звёзды падают глухо в чашку
с какой-то жидкостью цвета зла,
всё то, что раньше казалось важным -
затёрто в памяти добела.

под кожу влезут грехи и слабость
от бесконечно пустой возни.
исчезнет город, вопросы, планы,
и лица тех, кто тебя хранил.
мешаешь яд с ароматом специй,
чтобы приятнее было пить
и бьётся вместо живого сердца
осколок боли в твоей груди.

а где-то в прошлом, в тумане кружев,
твоя качается колыбель
и кто-то очень родной и нужный
поёт про сказочную метель.
страх по привычке срастётся с тенью -
ты прячешь в рваный карман билет.
бродяга дождь на кирпичных стенах
рисует грязью твой силуэт.