да будет надежда ладони греть у твоего костра tumblr • twitter • ask • inst
Просто в один момент любимый и родной человек перестает быть тем, кем был для тебя раньше. Он уже чужой. Он как уезжающий поезд: ты бежишь за ним по платформе, пытаясь догнать и все исправить, но он не тормозит. И после бесполезной беготни за этим поездом ты останавливаешься, понимая, что его уже не догнать. Его назначением было привезти тебя в совершенно незнакомое место, где ты бы научился новым вещам. И он не обещал, что всегда будет твоим транспортом. В него будут входить и так же выходить на нужной остановке новые люди. Может быть, они сядут в него снова. Может быть, опоздают так же, как опоздал ты. А кто-то, возможно, просто передумает садиться в него еще раз, найдя более удобное средство передвижения. И все, что тебе остается - это сидеть в зале ожидания и ждать следующего.
а я устала бежать неизвестно за чем, когда другому человеку это совершенно не нужно. я устала сражаться за то, что этому человеку не кажется таким важным. мчись, куда тебе хочется. впускай в себя новых людей, раз не угодила я. а я буду ждать следующего человека, который так же ворвется в мою жизнь со своими уставами и все разрушит. хотя нет, так уже не разрушит и не ворвется. я буду сидеть и уже в сотый раз повторять, что счастливые концы бывают только в ф и л ь м а х да к н и г а х. а моя жизнь не фильм, и тем более не книга. а если и книга, то с большими опечатками и мрачными иллюстрациями к главе "чувства".
— Том, скажи честно.
— Чего тебе?
— Бывает так, что все хорошо кончается?
— Бывает — в пьесках, которые показывают на утренниках по субботам.
— Ну это понятно, а в жизни так бывает?
— Я тебе одно скажу, Дуг: ужасно люблю вечером ложиться спать! Так что уж один-то раз в день непременно бывает счастливый конец. Наутро встаешь и, может, все пойдет хуже некуда. Но тогда я сразу вспомню, что вечером опять лягу спать и как полежу немножко, все опять станет хорошо.
Рэй Брэдбери.
" Вино из одуванчиков"
вот читаю и вижу свою основную жизненную позицию.
— Полковник Фрилей, — раздалось в трубке. — Говорите, я вас соединила. Мехико, Эриксон, номер 3899. И далекий, но удивительно ясный голос:
— Bueno.
— Хорхе! — закричал старый полковник.
— Сеньор Фрилей! Опять! Но ведь это же очень дорого!
— Ну и пусть. Ты знаешь, что надо делать.
— Si. Окно?
— Окно, Хорхе. Пожалуйста.
— Минутку, — сказал голос.
И за тысячи миль от Гринтауна, в южной стране, в огромном многоэтажном здании, в кабинете раздались шаги — кто-то отошел от телефона. Старый полковник весь подался вперед и, крепко прижимая трубку к сморщенному уху, напряженно, до боли, вслушивался и ждал, что будет дальше.
Там открыли окно.
Полковник вздохнул.
Сквозь открытое окно в трубку ворвались шумы Мехико, шумы знойного золотого полудня, и полковник так ясно увидел Хорхе — вот он стоит у окна, а телефонную трубку выставил на улицу, под яркое солнце.
— Сеньор…
— Нет, нет, пожалуйста! Дай мне послушать!
Он слышал: ревут гудки автомобилей, скрипят тормоза, кричат разносчики, на все лады расхваливая свой товар — связки красноватых бананов и дикие апельсины.
Ноги полковника, свисавшие с кресла, невольно начали подергиваться, точно и он шагал по той улице. Веки его были плотно сомкнуты. Он шумно втягивал ноздрями воздух, словно надеясь учуять запах мясных туш, что висят на огромных железных крюках, залитые солнцем и сплошь облепленные мухами, и запах мощенных камнем переулков, еще не просохших после утреннего дождя. Он ощущал на своих колючих, давно не бритых щеках жгучее солнце — ему снова двадцать пять лет, и он идет и смотрит вокруг, и улыбается, и счастлив тем, что живет, что так остро чувствует, впитывает в себя цвета и запахи…
Стук в дверь. Он поспешно накрыл телефон на коленях полой халата.
Вошла сиделка.
— Ну как, мы хорошо себя вели? — спросила она бодро.
— Да, — машинально ответил полковник. Перед глазами у него стоял туман. Он еще не опомнился от потрясения, стук в дверь застал его врасплох; часть его существа еще оставалась там, в другом, далеком городе. Он подождал — пусть все вернется на место, ведь нужно отвечать на вопросы, вести себя разумно, быть вежливым.
— Я пришла проверить ваш пульс.
— Не сейчас, — сказал полковник.
— Уж не собираетесь ли вы куда-нибудь пойти? — Сиделка улыбнулась.
Он пристально посмотрел на нее. Он не выходил из дому уже десять лет.
— Дайте-ка руку.
Ее жесткие, уверенные пальцы нащупывали болезнь в его пульсе, измеряли ее, точно кронциркуль.
— Сердце очень возбуждено. Чем это вы его растревожили?
—Ничем.
Она обвела комнату взглядом и увидела пустой телефонный столик. В эту минуту за две тысячи миль раздался приглушенный автомобильный гудок.
Сиделка вынула телефон из-под халата полковника и поднесла к самому его лицу.
— Зачем вы себя губите? Ведь вы обещали больше этого не делать. Поймите, вам же это вредно. Волнуетесь, слишком много разговариваете. И еще эти мальчишки скачут вокруг вас…
— Они сидели очень спокойно и слушали, — сказал полковник. — А я рассказывал о разных разностях, о которых они еще не слыхивали. О буйволах, о бизонах. Ради этого стоило поволноваться. Мне все равно. Я был как в лихорадке и чувствовал, что живу. И если жить полной жизнью — значит умереть скорее, пусть так: предпочитаю умереть быстро, но сперва вкусить еще от жизни. А теперь дайте мне телефон. Раз вы не позволяете мальчикам приходить и тихонько сидеть около меня, я хоть поговорю с кем-нибудь издали.
— Извините, полковник. Мне придется рассказать об этом вашему внуку. Он еще на прошлой неделе хотел убрать отсюда телефон, но я его отговорила. А теперь, видно, придется так и сделать.
— Это мой дом и мой телефон. И я плачу вам жалованье, — сказал старик.
— За то, чтобы я помогала вам поправиться, а не волноваться. — Она откатила кресло в другой конец комнаты. — А теперь, молодой человек, в постель!
Но и с постели полковник, не отрываясь, глядел на телефон. — Я сбегаю на минутку в магазин, — сказала сиделка. — А кресло ваше я увезу в прихожую. Так мне спокойно, я уж буду знать, что вы не станете опять звонить по телефону.
И она выкатила пустое кресло за дверь. Потом он услышал, что она снизу звонит на междугородную станцию.
Неужели в Мехико-Сити? Нет, не посмеет.
Хлопнула парадная дверь.
Всю минувшую неделю он провел здесь один, в четырех стенах, и какое это было наслаждение — тайные звонки через моря и океаны, тонкая ниточка, протянутая сквозь дебри омытых дождем девственных лесов, среди озер и горных вершин… разговоры… разговоры… Буэнос-Айрес… и Лима… и Рио-де-Жанейро… разговоры…
Он приподнялся на локте в своей холодной постели. Завтра телефона уже не будет! Каким же он был жадным дураком! Полковник спустил с кровати хрупкие, желтые, как слоновая кость, ноги и изумился — они совсем тонкие! Казалось, эти сухие палки прикрепили к его телу однажды ночью, пока он спал, а другие ноги, помоложе, сняли и сожгли в печи. За долгие годы все его тело разрушили, отняли руки и ноги и оставили взамен нечто жалкое и беспомощное, как шахматные фигурки. А теперь хотят добраться до самого неуловимого — до его памяти: пытаются обрезать провода, которые ведут назад, в прошлое. Спотыкаясь, полковник кое-как пересек комнату. Схватил телефон и прижал к себе; ноги уже не держали его, и он сполз по стене на пол. Потом позвонил на междугородную, а сердце поминутно взрывалось у него в груди — чаще, чаще… В глазах потемнело.
Скорей, скорей!
Он ждал.
— Bueno.
— Хорхе, нас разъединили.
— Вам нельзя звонить, сеньор, — сказал далекий голос. — Ваша сиделка меня просила. Она говорит, вы очень больны. Я должен повесить трубку.
— Нет, Хорхе, пожалуйста! — взмолился старик. — В последний раз прошу тебя. Завтра у меня отберут телефон. Я уже никогда больше не смогу тебе позвонить.
Хорхе молчал.
— Заклинаю тебя, Хорхе, — продолжал старый полковник. — Ради нашей дружбы, ради прошлых дней! Ты не знаешь, как это для меня важно. Мы с тобой однолетки, но ведь ты можешь ДВИГАТЬСЯ! А я не двигаюсь с места уже десять лет!
Он уронил телефон и с большим трудом вновь поднял его, боль в груди разрасталась, не давала дышать.
— Хорхе! Ты меня слышишь?
— И это в самом деле будет последний раз? — спросил Хорхе.
— Да, обещаю тебе!
За тысячи миль от Гринтауна телефонную трубку положили на стол. Снова отчетливо, знакомо звучат шаги, тишина, и наконец открывается окно.
— Слушай же, — шепнул себе старый полковник.
И он услышал тысячу людей под иным солнцем и слабое отрывистое треньканье: шарманка играет «Ла Маримба» — такой прелестный танец! Старик крепко зажмурился, поднял руку, точно собрался сфотографировать старый собор, и тело его словно налилось, помолодело, и он ощутил под ногами раскаленные камни мостовой.
Ему хотелось сказать:
— Вы все еще здесь, да? Вы, жители далекого города, сейчас у вас время ранней сиесты, лавки закрываются, а мальчишки выкрикивают: «Loteria National para hoy»4 и суют прохожим лотерейные билеты. Вы все здесь, люди далекого города. Мне просто не верится, что и я был когда-то среди вас. Из такой дали кажется, что его и нет вовсе, этого города, что он мне только приснился. Всякий город — Нью-Йорк, Чикаго — со всеми своими обитателями издали кажется просто выдумкой. И не верится, что и я существую здесь, в штате Иллинойс, в маленьком городишке у тихого озера. Всем нам трудно поверить, каждому трудно поверить, что все остальные существуют, потому что мы слишком далеко друг от друга. И как же отрадно слышать голоса и шум и знать, что Мехико-Сити все еще стоит на своем месте и люди там все так же ходят по улицам и живут…
Он сидел на полу, крепко прижимая к уху телефонную трубку.
И наконец ясно услышал самый неправдоподобный звук — на повороте заскрежетал зеленый трамвай, полный чужих смуглых и красивых людей, и еще люди бежали вдогонку, и доносились торжествующие возгласы — кому-то удалось вскочить на ходу, трамвай заворачивал за угол, и рельсы звенели, и он уносил людей в знойные летние просторы, и оставалось лишь шипенье кукурузных лепешек на рыночных жаровнях, — а быть может, лишь беспрерывное, то угасавшее, то вновь нарастающее гуденье медных проводов, что тянулись за две тысячи миль…
Старый полковник сидел на полу.
Время шло.
Внизу медленно отворилась дверь. Легкие шаги в прихожей, потом кто-то помедлил в нерешительности и вот, осмелев, поднимается по лестнице. Приглушенные голоса:
— Не надо нам было приходить!
— А я тебе говорю, он мне позвонил. Ему одному невтерпеж. Что ж мы, предатели, что ли, — возьмем да и бросим его?
— Так ведь он болен?
— Ясно, болен. Но он велел приходить, когда сиделки нет дома. Мы только на минутку войдем, поздороваемся, и…
Дверь спальни раскрылась настежь. И трое мальчишек увидели: старый полковник сидит на полу у стены.
— Полковник Фрилей, — негромко позвал Дуглас.
Тишина была какая-то странная, они тоже не решались больше заговорить.
Потом подошли поближе, тихонько, чуть ли не на цыпочках. Дуглас наклонился и вынул телефон из совсем уже застывших пальцев старика. Поднес трубку к уху, прислушался. И сквозь гуденье проводов и треск разрядов услышал странный, далекий, последний звук.
Где-то за две тысячи миль закрылось окно.
Рэй Брэдбери.
" Вино из одуванчиков"
я понимаю, что далеко не каждый захочет прочитать этот небольшой, но совершенно потрясающий отрывок, но знаете. я перечитала его уже несколько раз, все ярче представляя себе все эти пейзажи, все глубже вникая в смысл, и у меня возникло только одно желание - жить . жить, пока есть время и возможности. не просто вести жалкое существование, прикрывая его словом "жизнь",
а ж и т ь , понимаете?
Ну что, старикашка, все стареешь? Главное душой не старей, вечный ребенок.
C Днем Рождения, родной.
I will love you till the end of time.
Сергей Есенин.
Любовь хулигана.
Заметался пожар голубой,
Позабылись родимые дали.
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.
Был я весь - как запущенный сад,
Был на женщин и зелие падкий.
Разонравилось пить и плясать
И терять свою жизнь без оглядки.
Мне бы только смотреть на тебя,
Видеть глаз злато-карий омут,
И чтоб, прошлое не любя,
Ты уйти не смогла к другому.
Поступь нежная, легкий стан,
Если б знала ты сердцем упорным,
Как умеет любить хулиган,
Как умеет он быть покорным.
Я б навеки забыл кабаки
И стихи бы писать забросил.
Только б тонко касаться руки
И волос твоих цветом в осень.
Я б навеки пошел за тобой
Хоть в свои, хоть в чужие дали…
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.
я просто удивляюсь тому, как Его стихи точно попадают под мою жизнь.
даже самыми маленькими деталями, как цвет волос или глаз.
это настолько превосходно, по больному и
жизненно каждой строчкой, что хочется плакать.
А твоего солнца
хватит на десять Африк.
А твоего холода —
на несколько Антарктид.
Роберт Рождественский.
С некоторыми песнями страшно оставаться наедине. Они захватывают с головой, волнами обдавая потайные уголки сознания с яркими и болезненными воспоминаниями, выбрасывая их наружу, словно утопающих. И здесь уже они топят тебя, снова рисуя эти пейзажи чувств и переживаний, которые когда-то охватывали тебя. Эти песни причиняют какую-то сладостно-приторную боль, которая вьет свои нити где-то в груди. А ты слушаешь. Слушаешь и слушаешь не в силах отсановиться, не давая прекратить этот шторм воспоминаний в своей голове. Потому что это единственная тропинка к прошлому, которая не исчезнет с годами, тропинка, по которой можно будет в любой момент вернуться в определенное место или время.
Музыка не только лучшее обезболивающее, но и острейший нож, которым очень удобно ковыряться в самом себе, потроша мысли наизнанку.
Всё родившееся обречено на смерть. А значит, наши жизни — как небоскребы. Дым поднимается с разной скоростью, но горят все, и мы в ловушке.
Джонатан Сафран Фоер.
Жутко громко & Запредельно близко.
21 декабря, утро:
я: насть, я тебя поздравляю.
н: с чем?
я: с концом света.
н: ага.
22 декабря, утро:
я: насть, я тебя поздравляю.
н: с чем опять?
я: что мы выжили.
н:
#заебатьвсехмастер
Все, что я в себе когда-либо любила - это неиссякаемая упоротость и способность вынести мозг любому за небольшое количество времени с:
настя: я помню, как тогда на пейнтболе, мы первый раз увидели, как Аня плачет.
я: о боже. просто я реально сильно подвернула ногу.
одноклассница: (насте) серьезно?
я: (насте) ты меня сейчас яростно подставила.
настя: насчет чего?
я: насчет того, что я плакала.
настя: мужики тоже плачут.
рубрика #факты
я ненавижу перед кем-то плакать.
для меня это значит показать свою слабость.
поэтому, когда кто-то видит мои слезы,
у него падает челюсть до самого пола в немом вопросе - "Аня плачет?"
— Что? Ты любишь меня?
Ты дура. И ты - единственная.
Два дьявола, которым бы быть вместе. Да вот только одна из них так и будет гнаться за той, которой уже нет.
а другая единственная, кто любил ее.
Совершенно случайно наткнуться на новый сериал и залить все слюнями после пяти минут просмотра, влюбившись в одну из главных героинь? Это я, привет.
Порой чувствую себя Чацким, который борется с фамусовским обществом.
Серьезно, откуда столько идиотов?
Самые популярные посты
