Nozomy

У каждой из нас есть в душе хулиганка,
Которая, может быть, курит тайком.
И в день перед свадьбой мечтает беглянкой,
К другому ворваться в оставленный дом.

Моя хулиганка по крышам гуляет.
И ловит ладошками снег января.
Быть может при встрече тебя не узнает.
Нет, сделает вид, что не знает тебя.

У каждой из нас есть в душе хулиганка.
Не страшно нисколько в 120 по встречной,
А слезы её, как полет бумеранга,
Вернутся к ней радостью, стоит лишь верить.

Моя хулиганка строчит смс-ки,
Включает мультфильмы, а кот под кровать.
Она сожалеет, о том, что не вместе.
Но что уж поделать? Пора привыкать…

Утренний кофе сонными пальцами – горячо,
Мимолетные взгляды лелею наперечет,
Мысленно раздеваю – внизу живота течет,
Пытаюсь забыться, но тщетно –
Меня влечет

Безразличие, дерзость, ее лицо,
Безупречные руки, пальцы, тоненькое кольцо,
Голос, налитый нежностью и свинцом -
В кои-то веки я просыпаюсь.
Просыпаюсь не мертвецом.

Мурашками по затылку, в сердце и на плечо,
На цыпочках за тобой, волнами под тебя, еще:
Пластилином, сиропом, плавящейся свечой –
Я не могу без тебя.
Черт.

Целовала губы на ветру,
И на морозе стыли щеки…
И знала: скоро я уйду.
Ты снова станешь одиноким.

Беги, королевна, оставь короля
Беги сквозь ясную ночь
И пусть под ногами плачет земля
Беги, королевна, прочь

Беги, оберегом извечным твоим
Пусть будет хмельная Луна
Мы веру и верность тебе сохраним
Беги, королевна, одна

Беги, королевна, спасай короля
Прости, что не можем помочь
И пусть под ногами тлеет земля
Беги, королевна, прочь

Беги, королевна, но верность храни
В душе своему королю
Ты, убегая, сквозь слезы шепни:
«Король мой, я вас не люблю»

привет, пап. я начала курить и купила штаны.
я трясусь от холода в ожидании новой весны.
я пляшу на ошибках вместе с судьбой буги-вуги.
я устала, пап, от этой чертовой круговой поруки.

папа, знаешь, твоя дочь - тряпка, идиот и дурак.
я опять потерпела провал. у меня опять полный крах.
я соскучилась, пап. девять лет прошли, как в аду.
и надо признать, что я слабак, к своему стыду.

пап, ты прости. я не имею права выть и кричать.
при виде беды не должна ломать руки и стать.
крокодильими слезами реву и пишу тут вирши.
пожалуйста, пап, спаси, дай совет и поддержи.

я устала тут, на земле, ты прости.

Сквозняк засасывал дым анаши
В дыру форточки с кривой трещиной.
В детстве я очень хотел стать большим,
Чтоб посмотреть на голую женщину.
И вот ты голая на табуретке
Пьешь какую то гадость (мартини наверно)
Твоя канарейка в маленькой клетке
Знает, что ты была мне неверной.
Ты бухала с каким то мудилой и пела песни,
И лежала с раздвинутыми ногами.
А потом вы смеялись с ним вместе
Над моими стихами.
Что вы еще делали с ним,
Знает только канарейка на жердочке..
Почти засосала весь терпкий дым
Сингулярность распахнутой форточки.

Мама, я сильнее, чем всем кажется.
Но слабее, чем самой того хотелось бы…
И спасает лишь одно — глаза накрашены,
Если б не они, то разревелась бы.

Мама, я поэтому подводкою
Так отчетливо рисую, мол, довольна я.
… Напиваюсь не мартини — чаще водкою.
Мне не надо, чтоб красиво — мне б не больно…

Мама, ты прости. Я просто выросла.
И ищу то умного, то сильного,
Но молюсь, чтоб поскорей забылся тот,
Кто сумел стать миром… и разбил его…

Мам, мне больно. Мама, ты прости меня,
Что с тобою не делюсь проблемами,
Что не знаешь ты от чьего имени
Хочется кидаться мне на стены.

Да, я выросла — помада, шпильки, стрелочки,
А ненужных сколько в памяти мобильного…
Но пока ты говоришь мне: «Моя девочка»
Мам, я всё смогу. С тобой я сильная.

Да, простите, сегодня будет много стихов.

Расплачиваюсь и выхожу.
Не выхожу, вываливаюсь.
вываливаюсь и плачу.
Раскрошилась.
Кончилась.
Сажусь.
Твоя кожа белая белая
Рубаха застегнута под горло.
А я вся мертвая, не смелая
ЗапаслА для тебя свёрла.
И мгла эта полуночная.
Дурная я.
Ну скажи мне что все закончилось.
Скажи мне что все это глупости.
А ты молчишь и переключаешь скорости.
Я запахла тобой от объятий
И запах твой разливается по этой автомобильной комнате.
Увези меня
Молча
не глядя.
Не гладя меня.
Не трогая.
Люби меня
И увози меня
В эту тьму городскую, адскую
Безысходную и скоропостижную.
Скоро настигнешь меня
Я чувствую.
И тогда все закончится.
Все закончится
Только тогда.
И начнется заново.

От твоих голубых и бездонных меня отделяют
сотни км, Уральские горы и алкоголизм.
Ради твоих голубых и бездонных
стрелялись, сдавали бутылки и города,
на орала ковали мечи тоннами —
то есть всё как всегда.
Твоим глазам, голубым и бездонным,
видевшим многое:
кротость и тигра, котлеты и ландыши,
огонь и изящество —
хочется плакать, но ты улыбаешься,
дура,
и есть в этом что-то щемящее.

А ее крики на меня бьют камнями по лицу, обиду оставляя кровавыми дорожками. Злость в ее глазах заставляют всё моё нутро сжаться в один маааленький такой комочек и спрятаться в коробке. Я ведь ничего не сделала ну зачем? Мама, хватит.

Не думала, что стану это делать, но почистила блог. Ненужные воспоминания посланы к чертям.

Знаем и все-таки лезем, премся на рожон, упорно выбираем не тех парней. Оставляем добрых мальчиков, прошептав на прощание: «Ты хороший, ты очень-очень хороший», и уходим к морально неустойчивым типам, чтобы кричать им, брызгая слюной во все стороны: «Ты подлец!» Причем свято верим, что все это безумие – настоящая любовь. Есть, наверное, что-то прикольное в том, что кто-то портит тебе жизнь.

27 февраля - мой персональный дэдлайн.

У меня есть всего лишь полтора месяца, чтобы подготовиться к моему исчезновению из окружающего меня общества. Полтора месяца, чтобы сделать максимум полезных и нужных вещей. Полтора месяца, чтобы хоть как-то пожить.

А следующие полгода (или год, или даже полтора года) я буду обчным овощем. Радует ли это меня - очень глупй вопрос. Я в дикой панике, ребят. Мне очень страшно. Очень многое может пойти не так.

Ближайшие месяца 2-4 я не подпущу к себе вообще никого. Простите, милые, но я не могу позволить вам видеть себя в таком состоянии. Я не хочу показывать вам свою беспомощность и слабость.

Да ладно, что вы. Справлюсь я со всем. И все как всегда будет хорошо.

Хочется цокать пьяными каблуками по этой чертовой брусчатке, делая неровные шаги и глазея по сторонам. Хочется петь вслух навзрыд до горечи слезливые песни, вызывая недобрые взгляды прохожих. И чтобы слезы сами стекали по холодным щекам, оставляя черные дорожки, и лицо бы щипало от мороза. И наплевать на то, что куртка нараспашку, а все вокруг прячутся в тюрьмы из шерсти и синтетики. И провести бы вот так всю ночь, встретить скудный рассвет на крыше какой-то старой многоэтажки с бутылкой коньяка в руке и апельсином в кармане. А по приходу домой лучше бы потерять саму себя в беспамятстве, засыпая на прямо на полу, даже не раздевшись.