всё моё. я во всём

Разрывая руками ветер,
Я ищу тебя повсеместно:
Эти руки и губы эти.
Очень холодно. Очень тесно.

Мне натягивать джинсы и свитер
В этот вечер особенно трудно.
Ты, наверно, с кампари биттер,
Там, где весело, там, где людно.

Шторм терзает волосы, кожу,
Я пытаюсь найти тебя взглядом.
Ты, наверное, ищешь тоже,
Ты, наверное, где-нибудь рядом:

За каким-нибудь поворотом,
За каким-нибудь столиком даже.
В этот вечер с паршивой погодой
Ты мне нужен, особенно важен!

Но у Бога другие планы.
Ветер волосы разметает,
Он меня, солёный и рваный,
В этой улице растворяет.

человек говорит человеку: "пусти, пусти.
непомерно устал я с тобой, и тетешкаться, и расти.
думаешь так-то легко с обузой… шагать в миру.
ну, прости нехорошего, тесно мне. не могу"…

человек говорит человеку: "уж лучше сам!
не люблю поклоняться падали\ небесам,
мы же все тут пропащие… там, на авось, святы,
а тоска превращается в атомы п у с т о т ы"…

человек говорит человеку: "я есть огонь.
я могу дарить пищу, могу и обжечь, не тронь!
потому как, на всякое огниво есть вода…
не удержишься - я потухну…. и что тогда? "

человек говорит человеку: "прости, всё ложь
я-то думал, что ты не выдержишь и уйдешь.
оказалось, что есть бесстрашие вопреки…
я не знаю любви нежнее твоей руки,

когда гладишь мою щетину и впалость щек
у нас столько с тобой не прожито.
пой ещё"…

Ты обо мне ничего не знаешь. Наверно, думаешь до сих пор, что у меня в голове – сквозная… Конечно. Сам же стрелял в упор. Не веришь в то, что и так бывает. Не все пройдет, Соломон неправ… И, если вдруг окажусь права я, ты не держи на меня добра.
Я понимаю: нельзя так близко, что ни слукавить, ни продохнуть. Ты не прощаешься – по-английски, а я, прощая, молюсь окну…
" Вот кабы мне, то я смог бы…", "Я бы…" Вновь недокуренные слова… И чем-то горьким стекает в ямбы лишь безысходное "Наливай! "
Смелеешь… Градус слегка повысив, ты между строк намекаешь мне: "Да ну, какие там игры в бисер? Ведь игры в бисер – не для свиней". Так долго целясь, стреляешь мимо, и, обесценив любовь в Игре, находишь в каждой, в любой – Гермину, – ту, обреченную умереть. Так много возле их: милых, кротких… Несносной, искренней – не чета. Диагноз выставлен – идиотка… И проще – вычеркнуть, не читать. Забыть. И впредь обходить десятой… Других – вменяемых – звать, искать. Но пресных, тихих ручей иссякнет – во мне утопит тебя тоска. Бездонный темный холодный омут подписан чертом – вода дрожит… Ты окунаешься – правдой сломлен… Насквозь? До истины? Значит, жив.

А знаешь, чего я хотела бы, милый?
Ни норку, ни жемчуг, ни автомобили.
Ни клубы и шмотки - от Gucci и Prado…
А маленький домик, с беседкой и садом.
Собаку с забавной и длинною кличкой.
И пару (не более) вредных привычек.
Семейные вылазки в лес за грибами.
Шашлык во дворе, по субботам, с друзьями.
Зимой, завсегда, лыжные эстафеты.
А летом… О боже, что было бы летом!
Соленья, компоты, полив помидоров.
И редкие – так, от усталости – ссоры.
Мой чай со смородиною и мелиссой
в постель. Или вечером - под телевизор.
Закаты и стрёкот сверчков на террасе.
Шептание на ухо: «Ты - мое счастье»…
Два ангела в доме, сопящих в кровати.
Ты, тихо снимающий летнее платье
с меня, чтоб детей не будить…Твои руки,
которых мне так не хватало б в разлуке
пусть даже недолгой - по будням, когда мы
с тобой на работе… Я б очень скучала…
Но снова суббота. Потом воскресенье.
Мы дома, все вместе, с клубничным вареньем
пьем чай со смородиною и мелиссой…

Как-то холодно, не замечаешь?
Да нет, не на улице, в сердце.
А вообще, знаешь, это просто ноябрь,
а мы оказались не в то время, и не в том месте…

Давай обвиним во всем эту осень,
Которая прожгла нам до тла души,
А мы замечтались с тобой очень.
Глупый. Ты не понял, что мне нужен.

Ты забудешь меня, я знаю.
Ты меня не считаешь потерей,
А я буду считать дни от последней встречи,
я в тебя до конца буду верить.

Ты не бросишь курить - так надо.
Только другой суждено вдыхать этот дым.
Уже не докуриваешь до фильтра, я знаю,
Ты меня никогда не любил…

Вот вы спали вместе двумя слепыми щенками, ты в универе прогуливала английский. И любовь лежала монпансье за щеками, и ты была почти любимая одалиска.

После что-то происходило, происходило долго, как затяжная аденовирусная инфекция. Как будто с заднего ряда кто-то нацелил двустволку и подстрелил тебя на твоей трапеции, и ты думала, что твое падение как в кино было, традиционно замедленным и покадровым, и что тебе дадут за него Оскара или Нобеля, а получилось оно каким-то икаровым.

Все лопнуло леской, поймавшей большого хариуса, неокрепшим льдом, по которому бегать сначала ржачно. Если были письма - то с устаревшим адресом, потому что табличку с номером дома сожрала ржавчина.

Вот вы целовались обветренными губами, а у него щетина так приятно кололась, но даже это уже удалила память, что обещала хранить твою молодость.

А теперь тебя совершенно Другой целует, эти твои губы кровоточащие, Он принимает тебя некрашеную и злую, а тебе бы хотелось принимать Его чаще. Проглатывать витаминчиками в облатке, вылечивая из себя это прошлое неживое. Но от любой болезни остатки сладки, особенно если это болезнь под никнеймом Двое.

От Его поцелуев заживают цепочки трещин, будто бы Он был рожден Иисусом Христосом. Но бывают же в жизни такие вещи, которые все подставляют под знак вопроса.

Если Он тебя оставит на полдороге, и тебя на ней занесет ледяной порошей, в звуке вьюги будет слышаться стук похоронной дроги, как будто из нутра твоего проросший, ты же снова будешь делить себя на восток и запад, губы как стигматы закровоточат. Ты захочешь разбить свой нос, чтобы этот запах не мешал поставить жирную точку.

Это прошлое, что проступает на коже каплями, часовую бомбу внутри нас таящее, вырезай из себя острым хрустальным скальпелем, а иначе не выгорит Настоящее,
не заполнит собой твоих опустелых комнат, а уйдет героями Мураками.

Вот поэтому то, как вы засыпали вдвоем щенками,
тебе лучше больше не помнить.

Стефания Данилова

как ты живешь, мой милый мальчик?
все так же в баре, что за углом,
куришь с друзьями кальянчик,
цедишь бакарди со льдом?

как твоя девочка?
все так же готова с тобой и в огонь, и в воду?
держит тебя на поводке?
странно, ты кажется ценишь свободу…
ах, да, конечно, лучше синица в руке.

а знаешь, она все же так красива,
что я сама порой глаз от нее не могу оторвать.
я, конечно, ей ни в чем бы не уступила,
и так же могла бы делить с тобой кровать.

и делать тебе апельсиновый фреш по утрам,
и слушать твои рассказы, и…да много еще чего.
и целовать тебя, перед тем как уйдешь по делам,
только быть для тебя второй – совсем не стоит того.

я, по идее, должна была ее ненавидеть,
или хотя бы в этом саму себя убеждать.
но если ты так легко можешь ее обидеть,
то смысл тогда тебя к ней ревновать?!

я же всегда была немного мудрее,
ты ни разу не слышал моих истерик,
только я никогда не стану тебе роднее
и ты вряд ли меня увидишь в своей постели.

я для тебя останусь непокоренной, как Эверест,
далекой и ярко-заманчивой, как звезда.
будь осторожен, мой мальчик, она же тебя съест,
если ты не успеешь отвести от меня глаза.

и не дай тебе бог под вечер набрать мой телефон,
или случайно имя мое назвать,
она же устроит за мной такой марафон,
что, боюсь, мне некуда будет бежать.

ты совсем запутался, глупый ты мой мальчишка,
как бы ты не ошибся, связав со мной свою биографию.
ты говоришь ей по телефону: «моя малышка»
и с нежностью смотришь на мою фотографию

я позвоню однажды,
плюнув молчанием в трубку
так
что голос твой мягкий
его не перекричит
ты поймешь
по мелодии
тишины и дыхания
я скучаю
день два
на третий
я становлюсь безумной
безумным достаточно слышать
чье-то "Алло "
-кто это?
может быть в день когда
тебе будет чудовищно плохо
осмелюсь сказать
-это я
хочу быть рядом
завернутая в твои обьятия
все было все есть иначе
сквозь звезды глухих фонарей
к тебе приближаюсь
опьяненная ночью
готовая танцевать
в утренних лучах занавесок
чувствуя
что думаешь обо мне
засну у тебя на груди
ты будешь смотреть
как вздрагивают ресницы
это те самые осложнения
которые в прошлом
возникали между нами порой
я стала другая
только прежняя нежная кожа
ею ты хочешь укрыться
и мысли:
ты-моя
ты-теперь только мой

— я, говорит, - болю в тебе по утрам?
тычется носом в худые ее ключицы…
бог громко бьется в нагрудный ее карман,
мир безнадежно качается и крошится.
- я, говорит,
- себя в тебе нахожу каждой нелепой шуткой о скором лете;
я, говорит, - когда на тебя гляжу,
все на места становится. я на месте.
ты же сопрано-девочка,
ты струна самых моих недостижимых высот.
ты у меня одна.
ты моя одна.. (бог, ухмыляясь, в карму его - стопиццот)
- ты, говорит, - тепла и мягка на вкус.
- я, говорит, - не ел ничего вкуснее.
она смеется,
и весь наплечный груз в ноги слетает,
как страусиные перья.
она смеется так,
что он хочет жить, так,
словно солнце стало мгновенно жарче.
- я, говорит, - устал не тебя любить,
- и смотрит в сердце мудрейшим на свете старче.
- я, говорит, - без тебя совсем не звучу,
будто запавшая клавиша пианино.
я, говорит, - слева в тебе стучу…

он говорит мне: "это была зима.
помнишь, как ты приехала первый раз? "

помню, как ты по мне не сходил с ума,
как и тогда скупился на мелочь фраз.

он говорит мне: "знаешь, я был с другой.
нет, не с любимой, близкой и дорогой,
так, поцелуи влет, мимолетный флирт"…

странно, что ничего внутри не болит.

жалко, что часть его остается с ней,
с тем замороженным небом по январю…
где-то вдали меня, где-то меня извне,
кто она? кто? скажи мне, пока курю…

глухо, надсадно кашляет. обниму,
тихо шепча ему: "слышишь ты, не болей"…

с тех самых пор, когда я пришла к нему,
даже весну соткали из февралей.

мальчик живет по принципу "дайте две",
мальчику надо чувствовать, что - силён…
кто-нибудь каблуком выбивает дверь,

я - остаюсь,
поверив, что он влюблён…

а у тебя вечность, а не ресницы,
ты – божественная десница,
концентрат самой лучшей весны.
когда ты однажды устанешь мне сниться,
на этом вообще прекратятся сны.

мы же больные люди,
в нас лишь больные мысли,
вечно больные взгляды,
видим больные сны,
скажите мне, что так надо,
я сам ничего не в силах,
я просто немое море
без нервов
и суеты

придти к тебе осенью с тортиком,
типа "привет, как дела".
а ты сонный стоишь, невыспавшийся.
я же - еле дыша.

и пройти прямиком на кухню.
прямиком, как к себе домой.
по-хозяйски спросить, где чашки,
заливать чай кипятком.

ты не спросишь, почему я так рано,
и так долго к тебе не шла.
отчего же на сердце раны,
не спросил. и опять тишина.

я скажу тебе тихо, устало,
что соскучилась сильно, очень.
ты обнимешь меня.
не знаю.
просто снится всё это ночью.

ты тогда была в Санкт-Петербурге.
я тогда был в костюме узком.
ты учила биографию Юнга,
а я учил брата французскому.

ты мешала отцу клацать кнопки,
а я мешал свой остывший чай.
ты выходила из десятка неробкого,
а я выходил из метро, не встречай.

ты вела себя пошло и смело,
а я вел сестрёнку на бал.
ты в машину к подругам подсела.
я подсел на тебя и не слезал.

ты слушала маму и бабушку.
я ёбанный дождь за окном.
ты ставила на стол оладушки,
а я все на чёрный. в казино.

ты крошила для птиц хлеб на улице.
а я крошил строки, себя. и на бис.
ты забыла свой зонт на какой-то там улице.
а я что-то позабыл тебя забыть.

Не кричи, не ругайся, хороший мой,
И не стоит пугать психиатром.
Я ревную тебя даже к прошлому,
Даже к тем, кто остался за кадром.

Как позволил касаться им пальцами,
На тебе оставлять отпечатки?
Кратковременно став постояльцами,
Почему не одели перчатки?

Я ревную тебя к настоящему,
Нечто сходное водится в спорте:
Есть трофеи не-пе-ре-хо-дя-щи-е.
И ты именно в этой когорте.