всё моё. я во всём

девочка,
я больше не буду
кругом
твоим
спасательным,

другом
твоим
обязательным.

и ты
больше не падай,
пожалуйста,
вглубь океана
на самое дно.
мы ведь друг друга
уже не спасем.

девочка,
я больше не буду
голосом в трубке твоей
рвать эти стены
рвать расстояния
в клочья.
помочь мне -
забота другого времени.
забота другой
эпохи
будет теплее
твоих самых теплых слов.

девочка,
я забуду последнюю
улыбку
твою
приветливую,

улыбку
твою
светлую,
солнцем во тьме
освещенную.
самую яркую
на этой планете.
и нарочно
в толпе ее
не замечу.

девочка,
я ненавижу твои
фотографии,
а особенно
их рассматривать.
а особенно,
ненавижу я,
когда ты на них
счастливая.

мы ведь вместе
могли быть
такими же.

любимая, ты моя вечно тлеющая сигарета.
ты- мой самоучитель по быстрому набору клавиш.
любимая, ты буква в тонких пальцах поэта,
до глубины души, и ранишь. ранишь. ранишь.

любимый мой, я жду тебя, продрогшая, на остановке.
ты- опаздывающий экспресс, которого нет в маршруте.
любимый мой, ты счастье в вакуумной упаковке,
миллиграммами под кожу, как в детстве салюты.

лю. люби. л.ю.б.и.м.а.я. стираю вновь. все буквы в интернете
не скажут мне, что ощущаю я к тебе за тыщи километров.
ты- те цветы, которые хранишь в засушливом конверте.
любимая, мне снова снишься, дрожащая и в поисках ответа.

любимый мой, я так устала ждать ответа или поцелуя.
хранить молчание, закутавшись в пальто, стирать-писать на мыло.
ты- недосмотренный сеанс в кино, ты- в церкви аллилуйя.
и сколько б не прошло минут- тебя не хватит мне.
.
.
и не хватило.

она засыпает где-то, а я вот здесь
исхожу от бессонницы на проклятую ностальгию.
нет, она мне не родина, но как еще скажешь - весь
ее тонкий уклад, и вся детскость… то ли они другие,
то ли она как музыка лечит стих, то ли она как буквы в слова втекает,
мы с ней, конечно, каждый при своих, только обычный - я, а она такая…
только она ведь где-то, не знаю где - в сладком монако, в лондоне, в калифорнии -
я ей пишу записочки на воде сложными буквами. в мысленной какофонии
звуков выискиваю альянс, чтобы трезвучие в тонику - многократно.
я ей пишу: здравствуй, дружочек мой, это я.
и она отвечает мне: здравствуй.
и это правда.

…Замкнулась радуга в петлю - какая блажь стремиться к раю!-
Нельзя любить, а я люблю…
Нельзя скучать, а я скучаю…
Легко сказать: «Руби сплеча, зачем тебе… так много, кроме…»,
А мне бы вечность промолчать, прижав лицо к его ладоням…
Нелепо ждать плохую весть и жить, зациклившись на чуде:
Я точно знаю все, как есть… И ясно вижу, как все будет…

а он ей — ни цветов, ни песен, давно ни мысли о ней, ни звука,
а она для него — непролазные дебри, закрытая книга джунглей,
расставались-смеялись, как дети в продлёнке: пора, отпусти мою руку,
уходили без чувств и топтали ногами крамольные красные угли.

проходили недели — не спеша еле-еле, - всё мечталось его окликнуть,
всё мечталось придти под её балкон, бросить мелким камушком в окна.
проходили недели, а они не сумели до конца к пустоте привыкнуть,
чтоб, увидя её со спины его слишком близко — совсем не дрогнуть.

неудобно…вокруг ходят люди, которых скоро уже не станет.
беспредметно роняют взгляды в асфальт, каблуками выводят ноты.
она думает:когда город умрёт, не оставив камня на камне,
мне б хотелось остаться с ним безымянной, воздухом, сказкой о ком-то.

она вслух говорит: я забуду тебя очень скоро — до первого снега, -
тихо-тихо недавно было внутри, так откуда же столько шума?
а он смотрит в глаза на прощание и быстрым голосом: «я начал бегать,
полтора километра — каждое утро.Чтоб о тебе не думать.»

Я променяла липкое общество
На затерянное одиночество

/На дне бутылок, пеплом
в железной пепельнице,
скукожившись в утренней дымке/

я похожа на письмо без ответа,
на забытый пароль от почты,
на огромный /в пол строчки/ прочерк.

я набираю твой номер, код города
(вызубренный наизусть)
И нажимаю отбой.
/так банально. до боли под ребрами/
Я не гожусь для твоего одноименного
Очерка.

/слишком много во мне сигаретного дыма/

мои фамилия имя отчество -
одиночество одиночество одиночество.

i знову кохана вже шоста година
з тобою на разных мы берегах
але тiлки смеркне я подумки льну
до тебе вiдкинувши сором и страх
эмоцii боль все до ранку заливу
лише б перетнути незримый кордон
i я пролитаю крiзь зоряну тишу
змахнувши iз неба в iмлу орион
та щось не дае просуватися далi
то променiв сонця яскравi вогнi
прокинувся день у ранковiй печали
напевно вже й ночи замало менi

и снова любимая уже шестой час
с тобой мы на разных берегах
но только смеркается я мысленно лыну
к тебе отбросив стыд и страх
эмоціі боль все до утра залива
лишь бы пересечь незримый рубеж
и я пролитаю сквозь звездную тишину
смахнув с неба в мглу орион
и нечто не дает продвигаться дальше
то лучей солнца яркие огни
проснулся день в утренней печали
наверное уже и ночи мало мне

девочка, Господи, оставь ты его в покое,
что ты вцепилась в него зубами, будто сошелся клином?
кто бы подумал, кто бы сказал, что такое
будет настолько больным и настолько длинным.

Однажды
я загадал тебя
на падающую звезду,
потом понял,
что буду желать тебя
в новогоднюю ночь,
а сегодня
ты уже стала принадлежать мне
на правах сна
с четверга на пятницу,
того самого,
который приравнивается
к вещему.

Уже можно не пересчитывать числа,
чтоб погадать на счастливом билете,
не обрывать лепестки на цветах,
не загадывать
чёт-нечёт на номерах маршруток…
Ты уже где-то рядом,
ты уже
должна сбыться

этот мальчик ворвался в жизнь твою словно выстрел грома
ты забыла, над чем смеялась, зачем жила и с кем была до него знакома
ты забыла свой детский почерк
ты теперь без него обесточена
окончательно не жива
ты посвящаешь ему строки вагонами, тоннами, килограммами
вычисляешь сложные уравнения с двумя постоянными
а он кивает тебе в экран, забывая
что ты была без него другая
и день ото дня рисует твои глаза
но потертых салфетках, спичечных коробках, он совсем без тебя не в силах
как и ты без него – пережить день или целых два, это как будто вывих
сустава или плеча
это как будто бы ничего не бывает круче
вернуться домой и друг другу все рассказать
как стал особенно важным кофе и у картошки появился будто бы новый вкус
как просыпаетесь среди ночи или как у сигарет резко сменился привкус
как друг без друга очень холодно засыпать

и как невозможно молчать
о том, что хочется просто обнять
и
не
отпускать

она толкает меня одним пальцем в плечо, и я падаю вниз.выплескивается пацанский запал, «чо» переходит на «что». я влюбленным малолетним мудаком смотрю на нее. золото на моих руках превращается в бьющееся стекло. и капает кровь из моих же вен на собственно лицо. она смеется и я не верю что когда то ей был никто. переговорный пункт взорван армией моих войск. больше не вижу границ. маленькие маньяки убивают из игрушечных пушек птиц, а у меня нюх, звериный, острый нюх на синиц. из карманов серых джинс достаю копейки, покупаю не виски, энергетический батарейки, и выдуманное кольцо. дай мне свой безымянный, будешь моей женой. свадебный ритуал - странный. ассирийский тигр под солнцем расплавленный, становится теплым и она зашивает на нем раны, своей изящношикарной рукой. меня уводит ее конвой. а я улыбаюсь. она идет следом за мной, кладет на затылок ладонь, шепчет – «мальчик мой».
так и запомнит меня – худеющим, с обрастающими волосами, сонными, чуть глазами, длинными пальцами, маленькими ушами. и даже вместе старея будем друг другу в глазах слайдами – молодыми, еще только начинающими седеть. правда ведь?

Бог завязывает моими руками на шее потуже
шарф.
я сижу в инстаграме загружая туда
фотки дворовых собак.
ловец снов отгоняет сценарии Кинга.
у меня под подушкой помятая Полозковой книга.
боль была сильной, но оказалась мнимой.
если не остается шрамов – значит ты прошел путь,
усыпанной крошками хлеба.
даже теряя все, удается свое вернуть.
а мне бы скорее снега.
никогда не открещивайся от веры.
следом крадутся черно белые личные звери.
а ты…
ты только всегда, пожалуйста, верь мне.

меня нельзя обвинить в постоянстве,
но я люблю тебя
больше, чем себе может позволить человек

в этот век
в этом просторе
в этом пространстве

ты - чистейшая нота,
услышанная мной, в детстве,
в церковном хоре.

ты - суббота,
когда просыпаешься
и у тебя только одно дело - море.

я не буду что-то доказывать,
я же не пастор, чтобы кричать "поверьте, поверьте",
но встретив тебя,
я начал бояться смерти.

герда молчит, не воет, не бьется в истерике не смолкая.
герда приходит в бар и за стойкой высматривает спину кая
ничего не требуя
не умоляя
не прикасаясь к нему. совершенно не паникуя.
абсолютная аллилуя.
герда выглядит на семнадцать - это успех, в ее усталые двадцать три.
при ее-то образе жизни, при регулярном уровне алкголя в ее крови,
при количестве никотина внутри,
транквилизаторы,
операции,
гепарин.
снова бары, тотализаторы
и пари.
каю, кажется, двадцать пять, и он выглядит на удивление хорошо.
он говорит - криогенная медицина. хотя скорей всего - лоботомия.
электрошок.
одевается не по погоде: кеды, фиолетовый шарф и капюшон.
герда видит кая - и он ей чуть-чуть смешон,
этот шафр вязала ему она.
шарфик связан - и она ему не нужна.
заходя в свой любимый бар герда видит кая, но держится молодцом -
заказывает чай с лимоном, мятой и чабрецом.
выпивает, и по привычке пытается до бармена дотянуться,
чтобы виски со льдом,
в олдфэшн'е с толстым дном
ноги ватные и не слушаются
пальцы не гнутся
они делают вид, что друг друга не знают. или не замечают.
у нее зрачки от ненависти дичают -
она представляет, как он в эту снежную бабу ночами кончает.
еще один виски
еще один виски
и
чаю.

задёрни шторы. в свой северный ледовитый вторник. глухонемое порно, лихие девяностые, нулевые. в твои доверчивые/живые. всегда заглядывал кто ни попадя. ты водишь пальцем по свежей копоти. рисуешь фразу «какая жалость». и у тебя всё молекулярно сжалось, всё рассыпается, рушится, замерзает. когда он утром пере/ползает. через тебя. и говорит «до завтра». какие новости/какой нам жить/какой ещё нахрен завтрак.
и наступает полный Ванкувер.
за ним среда