всё моё. я во всём

так ждут с войны отчаянно любимых, так расправляют уголок письма, так успевают на последний поезд длинным, холодным вечером, ютятся у окна.
так набирают номер телефона, по памяти, а, может, наугад, чтобы услышать голос, тёплый, сонный и так в ответ отчаянно молчат.
так обнимают после долгих лет разлуки и так вдыхают аромат цветов, и так клянутся в круговой поруке, и месяцами спят без светлых снов..
ты слышишь? так ночами снег ложится, предшествуя немому ноябрю. он скоро будет на твоих ресницах..
так я люблю тебя.
так я тебя люблю.

Я станцую прощальный танец
на обломках разбитой души.
Дорогой.. Я прошу.. Не спеши…

Дай насытится этой болью,
дай плескаться в ее волнах.
Для меня моя боль - мое море.
Ты расширил его в берегах.

Здесь цунами бушуют по венам,
и как только все стихнет, знаю,
в миллионы мурашек мгновенно
мир рассыплется, умирая.

Робкий стук изнутри, под кожей
как нелепая просьба выйти.
Может сердце сбежало тоже,
если б только хватило прыти.

Мне не нужно быть для тебя никем - ни гламурной леди, ни сверхталантом. Огранённым временем бриллиантом я сверкаю только в твоей руке, отражаюсь только в твоих глазах, зеленых, ласковых и знакомых. Я не воин. Я рождена для дома, я готова даже шарфы вязать, и варить борщи, и рожать детей, на твоём плече засыпать устало. Мне тебя хронически не хватало в веренице прошлых моих "не тех", не попавших в масть, в амплитуду, ритм, не совпавших в целое, просто - лишних. Наливаясь сладостью поздней вишни, я вбираю солнце, коплю внутри, становлюсь податливо-восковой, половинкой, незаменимой частью. Постигаю медленно это счастье - неделимость мира на мой и твой: пусть другие жизнь пополам дробят, вызывая Бога на поединок. В этой точке времени мы едины, и сейчас я создана для тебя, и какая разница, из чего - из ребра, из копчика, из берцовой…
Мне совсем не нужно быть образцовой, чтобы быть любимой тобой с лихвой, чтобы быть желанной, как первый вдох, и сходить с ума от твоих желаний. Я не воин. Счастье - не поле брани. Я сдаюсь - и радостно, видит Бог…

Сохрани тебя Бог. И не только, конечно, Бог – сохрани тебя всё, что может тебя хранить.
Этот грёбаный мир пока не настолько плох, чтоб совсем оборвать непрочную эту нить,
что связала меня с тобой; но ещё чуть-чуть – и окажемся мы на разных концах Земли.
Что-то станет опорой – дай Бог – твоему плечу, и останется мне скучать. А ещё – молить

тормоза машин – чтоб они не давали сбой, и замок – чтоб закрыл ворота в безлюдный парк,
и удачу, конечно, – чтоб вечно была с тобой, и носки – чтоб они не теряли фабричных пар,
маяки – чтобы ты никогда не бродил во ржи, фонари – чтоб светили даже в глухую ночь,
и ещё – чтоб тебе не осточертело жить. Помоги тебе всё, что может тебе помочь.

Я прошу для тебя огня, чтобы руки греть, я прошу, чтоб на все твои письма пришёл ответ,
я прошу все лампы в доме твоём гореть, чтобы ты возвращался с работы в тепло и свет,
чтобы чайник, вскипая, издал долгожданный вздох, чтоб она умела любить тебя и шарлотку печь.
Сбереги тебя Бог. И не только, конечно, Бог – сбереги тебя та, кто сможет тебя сберечь.

Меня зовут "Ева".
Мне двадцать шесть.
Если вы рядом — наденьте на шею крест.
Серьезно, так будет лучше. Может, убережет.
Я — мессия. Я послана вниз как месть.
Кому и за что — не помню. Может быть и тебе. За грехи.
Поэтому — отойди подальше да выпей святой воды.
Плюнь — через плечо. Можешь — прямо в меня.
Я привыкла. Это просто такая игра. На выживание.
На боль. На тоску. Рискнешь?
Проиграешь — очнешься в аду. А мне — не страшно.
Я не проигрываю. Никогда.
Мне дьявол и Бог — и те — не властители, не судия.
С дьяволом — вообще особые отношения…
Он кусает меня — за ухо, за губы, за шею.
Прикасается к ключице раскаленным своим языком, и приглашает пойти с ним — в его дом.
Действительно, в аду бы мне было — и теплее, и безопаснее. Но я ведь не совсем пропащая.
И сказала ему: "Нет".
Он злился на мой ответ, и обещал заставить.
Обещание выполнил — начал душить и жалить.
Посылая в попутчики — вовсе не тех людей.
Людей ли?
Нет.
Своих подручных — демонов и чертей.
Он меня их руками клеймит и жжет — душу мою на части рвет, и раздает на площади. Нищим.
Каждому по куску.
А я-то хотела ее подарить одному.
А теперь на месте души — бездна — чернеет дыра.
Меня звали "Ева", читай — "женщина", читай — "вера", читай — "одна".
Но по имени меня никто не звал уже лет шесть или семь. Кажется, оно пропало без вести, исчезло совсем.
Мое имя теперь "зеро".
Эй, Адам, пожертвуй еще ребро…Но он, как и все смертные — душой обмельчал. Ни ребра, ни тепла, ни любви — мне не дал.
Я осталась совсем одна.
Помнишь, это просто такая игра.
Выиграет тот — кто дольше всех проживет.
То есть тот, кто при необходимости или без оной — не пожалеет — растопчет, убьет.
Тот, кто лучше всех спрячет нож за спиной, не будет мучиться ни совестью, ни виной.
И я сама — все ближе и ближе к ним.
Хоть мой нож и не так остер, по мне тоже плачет адский костер.
Боже, меня прости. За злость, за дыру в груди.
Но ответь же, скажи, не заслуживают разве они, все мои истязатели и палачи — попасть в ад, или хуже?
Боже, меня прости.
За "не веру" мою в людей, за страх.
Клянусь, что рассыплюсь в прах, если услышу от кого-нибудь про себя: "Хоть она и пропащая, все же есть у нее огонек в глазах".
Клянусь, если хоть одного не напугает ни темнота, ни мрак, я ему всю эту бездну в груди — подарю, отдам безвозмездно, за "так".
И человек пришел.
Посмотрел на меня, и сказал: "То, что ты называешь черной дырой, там, где снега и льды — на самом деле не пропасть, не бездна. Глянь, там же планеты виднеются.
Да еще и светило — в твоем левом глазу.
В таких, как ты, с дырой посреди груди — вместо сердца, вмещаются галактики и вселенные, океаны, леса, цветы — все потерянные миры…
Вы не грешницы, не блудницы.
Вы целованы Богом в лоб. Вы его посланницы.
Мученицы. Белые птицы…
Выжигали вам душу ради того, что бы вложить в вас благое зерно. Что бы вы его сеяли, орошая своими слезами и кровью…
Ты знаешь? Ты знаешь.
Сей сладкий плод называют любовью"…

Если бы можно было плакать снегом белым,
Я бы застилила продрогшие поля.
Я бы была серым метельным небом
Бетонные укрывала б дома.

Ревела бы всё ночь и успокоилась только днём,
Когда самолёт коснулся земли.
И только в этот момент, умирая огнём
Своей мятежной души

Я бы извергла последние тонны,
В которых утонул бы усталый город.
И дрожа всем телом бездонным,
Свернулась б в клубок
У твоих ног.

Ты должен мне три тысячи ночей,
Три тысячи блаженных пробуждений,
Десятки ссор, неистовых речей
И ровно столько страстных примирений.

Ты должен хор пропущенных звонков,
А принятых - плюс минус бесконечность…
Жесток лимит на выплату долгов
С поправкой на земную быстротечность.

Ты должен уйму разных мелочей,
Таких как «с добрым утром…", "будешь кофе…»,
И сотни нерасплавленных свечей,
И «я люблю» на выдохе и вдохе…

…а я должна еще успеть в ответ
тебя счастливым сделать до заката,
не потому, что клином белый свет,
а потому, что мне других не надо.

Мне хотелось бы очень чутко тебя хранить от бродячих псов, перекрестков темных, осколков острых, от поездок опасных и от возвращений поздних, от холодной стужи, упавшей за воротник и тянуть тебя прочь от знакомых и чужаков, от незваных гостей, войны, суеты, холеры, от заботы из вне- непрошеной и безмерной, от сумы и тюрьмы, от хищников за углом,
я могла бы сесть рядом, но не прекращать скучать, продолжая выдумывать сотни стихий и бедствий, чтобы быть разноцветным зонтиком у плеча, бормотанием кошки на тысячу мегагерц и греть колени ночами, за каждый твой шаг трястись, за охрипший голос, бессонницы и простуды, отправляясь к аптеке за пластырем и микстурой - в общем любящей самой дурой себя вести…
Я сумела бы становиться складным ножом - мегасложным устройством для тысячи ситуаций, сумасшедшей бурей, компактно вмещённой в шторм, если кто-то к тебе надумает прикасаться, я могу ревновать сильнее во много крат, чем сумел бы Отелло, и точно не снилось Зелу …
Но в мобильнике снова, представь, батарейка села. Постарайся успеть рассказать, как твои дела.

Мальчик мой, слышишь, я абсолютно счастлива.
В моей груди стало тесно и горячо.
Я покрываюсь защитным и прочным панцирем-
ты моя крепость, стена моя, ты - плечо.

Ты - мое море. А море, ведь знаешь, вечное.
Мне раствориться в тебе бы шипучей пеною…
Я, вся такая царственно-безупречная,
падаю ниц пред твоими родными коленями.

Ты для меня из тех, кто не заменяется,
Мой настоящий, нежный, родной мужчина.
Я хоть не в курсе, как это называется,
но я хочу родить тебе дочь и сына.

Да, я хочу с тобой просыпаться рядом,
громко смеяться, плакать и бить посуду.
Вместе встречать рассветы, мечтать в закаты.
Я так хочу. А значит я буду. Буду!

Мальчик мой, слышишь, я совершенно счастлива.
В моей груди теперь тесно и горячо.
Я вся покрылась защитным и вечным панцирем-
ведь опираюсь на лучшее в мире плечо!

Он так ее мучит, как будто растит жену.
Он ладит ее под себя — под свои пороки,
Привычки, страхи, веснушчатость, рыжину.
Муштрует, мытарит, холит, дает уроки.
И вот она приручается — тем верней,
что мы не можем спокойно смотреть и ропщем.
Она же видит во всем заботу о ней.
Точнее, об их грядущем. Понятно, общем.
Он так ее мучит, дрючит, костит, честит,
Он так ее мучит — прицельно, умно, пристрастно,
Он так ее мучит, как будто жену растит.
Но он не из тех, кто женится, — это ясно.
Выходит, все это даром: "Анкор, анкор",
" Ко мне, ко мне, " — переливчатый вопль тарзаний,
Скандалы, слезы, истерики, весь декор,
Приходы, уходы и прочий мильон терзаний.
Добро бы на нем не клином сошелся свет
И все сгодилось с другим, на него похожим;
Но в том-то вся и беда, что похожих нет,
И он ее мучит, а мы ничего не можем.
…Но может быть, вся дрессура идет к тому,
Чтоб после позора, рева, срыва, разрыва
Она дорастет и станет равна ему,
А значит — непобедима, неуязвима?
И все для того, чтоб отринув соблазн родства,
Давясь слезами, пройдя километры лезвий,
Она до него доросла — и переросла,
И перешагнула, и дальше пошла железной?..
А он останется — треснувшая броня,
Пустой стакан, перевернутая страница.
Не так ли и Бог испытывает меня,
чтоб сделать себе подобным — и устраниться,
Да все не выходит?..

Девочка, я пишу эти строки тебе…
Не было важным "до", не будет и "после".
Ты бушуешь, как все стихии во мне,
И если мир без тебя, то он мне не
нужен вовсе.

Меня страшно пугает Бог и Его запреты,
И то, что от меня откажется моя семья,
Но, милая, я больше не могу, серьезно,
Забери меня.

Во мне только любовь и страх,

Значит во мне Бог?
Это вряд ли…
Он не селится в дешевых и грязных отелях….
Если Бог женщина-
Она читает Вог,
Если мужчина-
то выпускник Йеля…

В моем сердце перекати-поле танцует с ветром,
Бог не ходит в такие места-
Он предпочитает порядок,
Он курит сигары, читает Фрейда,
И надо признать, на другое Он, в общем, не падок…

В моей голове ведут бой мораль и пристрастия,
Бог же, Он пацифист, Он такого не позволяет,
Иногда, при встрече, мы вежливо с Ним говорим: "Здрасьте…. "
И Его глаза снoва меня удивляют…

В моих мыслях и чувствах сам черт ногу сломит…
Пусть это прошло, но это же все-таки было!..
Я жалею о том, что могла бы сделать/сказать/увидеть,
И, наверное, Бог бы зашел, если бы я открыла..

Она ни петь, ни плакать не умела,
Она как птица легкая жила,
И, словно птица, маленькое тело,
Вздохнув, моим объятьям отдала.

Но в горький час блаженного бессилья,
Когда тела и души сплетены,
Я чувствовал, как прорастают крылья,
И звездный холод льется вдоль спины.

Уже дыша предчувствием разлуки,
В певучем, колыхнувшемся саду,
Я в милые беспомощные руки
Всю жизнь мою, как яблоко, кладу.

и рядом когда, запястья и пальцы
и ночью в обнимку засыпая с тобою
одно лишь желание рядом остаться
и дальше пропитываться этой любовью

Голубоглазый строгий юноша, ты так хорош собой,
Что тебя можно подавать с яблоками к рождественскому столу.
Все мои внутренние программы одномоментно дают сбой.
Я начинаю вращаться вокруг твоей оси - я превращаюсь в юлу.

Между нашими небоскребами пропасть в тысячу этажей.
Я держусь за шпиль, набираюсь смелости, готовлюсь к прыжку.
Смелость набрана, я, как дрессированный тигр, могу проскочить сквозь десяток ножей.
Я - как акробатка, под куполом летящая с трапеции на трапецию к своему дружку.

Мне не требуется страховки, мне не нужен видавший виды дублер.
У меня уже вывихнуты все суставы - я сама как гуттаперчевый мальчик,
Как девочка на шаре, распыляющая вокруг себя розово-голубой пикассовский флер,
Как старый клоун, перед выходом опрокидывающий энный по счету стаканчик.

Он теперь единственная моя желанная и недостижимая цель.
Я становлюсь двуострым кинжалом, молниеносной стрелой, спущенной с тетивы.
Если я не вернусь с цирковой арены, заверните меня в шинель,
Положите под дубом, где я смогу напиться глаз его синевы.