всё моё. я во всём

У меня к нему что-то личное
Непростое, неизлечимое,
Непонятное, непубличное
И на шуточки не сводимое.

Он – такое мое неясное
Незаконное обстоятельство,
У меня к нему что-то страстное,
Не похожее на приятельство.

У него ко мне что-то схожее,
Мной доселе не объяснимое.
Вроде бы я уже ХОРОШАЯ,
Но еще не совсем ЛЮБИМАЯ.

Снова где-то внутри решается
Как все сбудется, как все сложится.
Долго вместе не разрешается,
А в разлуке уже не можется.

Утро может без кофе добрым быть,
И тошнит от избытка сладкого.
И не хочется есть, ни спать, ни пить,
И расстроенной быть осадками,

И настроенной быть подругами
С личным мнением не из опыта.
Только голос его бы сутками
Слушать где-то на том конце провода.

Когда я вижу тебя, я хочу быть изящно тощей.
Одеть бикини и мокнуть,
И мокнуть в нем без воды.

Мне не нужны отношения, нет. Все намного проще.
Мне безпоследственно
Внутримышечно нужен
ты.

я расскажу тебе родная
о том как я тебя люблю
не отворачивайся сука
а слушай глядя на меня

в этот век
в этом просторе
в этом пространстве

ты - чистейшая нота,
услышанная мной, в детстве,
в церковном хоре.

ты - суббота,
когда просыпаешься
и у тебя только одно дело - море.

я не буду что-то доказывать,
я же не пастор, чтобы кричать "поверьте, поверьте",
но встретив тебя,
я начал бояться смерти.

Ес Соя

Джеффри Тейтум садится в машину ночью, в баре виски предусмотрительно накатив.
Чувство вины разрывает беднягу в клочья: эта девочка бьется в нем, как дрянной мотив.
«Завести машину и запереться; поливальный шланг прикрутить к выхлопной трубе,
Протащить в салон.
Я не знаю другого средства, чтоб не думать о ней, о смерти и о тебе».

Джеффри нет, не слабохарактерная бабенка, чтоб найти себе горе и захлебнуться в нем.
Просто у него есть жена, она ждет от него ребенка, целовал в живот их перед уходом сегодня днем.
А теперь эта девочка – сработанная так тонко, что вот хоть гори оно все огнем.
Его даже потряхивает легонько – так, что он тянется за ремнем.

«Бэйби-бэйб, что мне делать с тобой такой, скольких ты еще приводила в дом,
скольких стоила горьких слез им.
Просто чувствовать сладкий ужас и непокой, приезжать к себе, забываться сном, лихорадочным и белесым,
Просто думать ты – первой, я – следующей строкой, просто об одном, льнуть асфальтом мокрым к твоим колесам,
Испариться, течь за тобой рекой, золотистым прозрачным дном, перекатом, плесом,
Задевать тебя в баре случайной курткой или рукой, ты бы не подавала виду ведь.
Видишь, у меня слова уже хлещут носом –
Так, что приходится голову запрокидывать».

«Бэйби-бэйб, по чьему ты создана чертежу, где ученый взял столько красоты, где живет этот паразит?
Объясни мне, ну почему я с ума схожу, если есть в мире свет – то ты, если праздник – то твой визит?
Бэйби-бэйб, я сейчас приеду и все скажу, - я ей все скажу – и она мне не возразит».

Джеффри Тейтум паркуется во дворе, ищет в куртке свои ключи и отыскивает – не те;
Он вернулся домой в глубокой уже ночи, он наощупь передвигается в темноте,
Входит в спальню и видит тапки – понятно чьи; Джейни крепко спит, держит руку на животе.
Джеффри Тейтум думает – получи, и бредет на кухню, и видит там свою порцию ужина на плите.

Джеффри думает: «Бэйб, дай пройти еще октябрю или ноябрю.
Вон она родит – я с ней непременно поговорю.
Я тебе клянусь, что поговорю».
Джеффри курит и курит в кухне,
стоит и щурится на зарю.

Бернард пишет Эстер: «У меня есть семья и дом.
Я веду, и я сроду не был никем ведом.
По утрам я гуляю с Джесс, по ночам я пью ром со льдом.
Но когда я вижу тебя – я даже дышу с трудом».
Бернард пишет Эстер: «У меня возле дома пруд,
Дети ходят туда купаться, но чаще врут,
Что купаться; я видел все — Сингапур, Бейрут,
От исландских фьордов до сомалийских руд,
Но умру, если у меня тебя отберут».
Бернард пишет: «Доход, финансы и аудит,
Джип с водителем, из колонок поет Эдит,
Скидка тридцать процентов в любимом баре,
Но наливают всегда в кредит,
А ты смотришь – и словно Бог мне в глаза глядит».
Бернард пишет «Мне сорок восемь, как прочим светским плешивым львам,
Я вспоминаю, кто я, по визе, паспорту и правам,
Ядерный могильник, водой затопленный котлован,
Подчиненных, как кегли, считаю по головам –
Но вот если слова – это тоже деньги,
То ты мне не по словам».
«Моя девочка, ты красивая, как банши.
Ты пришла мне сказать: умрешь, но пока дыши,
Только не пиши мне, Эстер, пожалуйста, не пиши.
Никакой души ведь не хватит,
Усталой моей души».

В душе пустота, вернее - её клочок,
Он по форме - вылитый человек.
Знать бы теперь, кому подставлять плечо,
Слизывать слёзы с дрожащих ресниц и век.

По силам кому теперь стать моей душой -
Чтобы пришлась она впору, один-в-один.
(А иначе, пойми, болевой наступает шок,
Всё начинает заживо гнить в груди)

Жадно ищу в толпе, среди сотен лиц
Того одного, кто не знает меня, но ждёт.
Это война с судьбою в режиме блиц,
Значит, пора подыскать мне бинты и йод.

Не знаю сама, кем в этот раз приду:
Сестрой или другом, злейшим твоим врагом.
Я - ящик Пандоры, может - морской сундук,
Который под тяжестью клада на дно влеком.

Я - мать и невеста, и та, кто тебя предаст,
И та, кого нет без тебя, - такова игра.
У тебя есть секунда в паутине миров и трасс.
Иди же ко мне.
Иди ко мне.
Выбирай.

По расписанию поезд в восемь, время - одиннадцать, без пяти.
Ольга твердит себе: "Нет, не бойся! Просто задержка в конце пути, просто дурак один, шутки ради, дёрнул, не думая, за стоп-кран". Ольга стоит под обстрелом градин, ждёт в одиночестве до утра, шарф поправляет рукой дрожащей, трёт раскрасневшиеся глаза и повторяет как можно чаще: "Он возвратится домой, назад! Если я жду, неотступно, честно, если люблю - то он мной храним. В тверди земной, в вышине небесной, Господи, сжалься, прошу, над ним! Пусть он вернётся домой под вечер, будто услышав мои мольбы, а обещание нашей встречи будет сильнее любой судьбы. Если же он в неизвестность канет, звездную бездну и белый дым, Господи, сжалься, тогда над нами, дай мне возможность уйти за ним! "
Время и жизнь пролетают мимо, скорбную женщину обходя. Мир превращается в тёмный снимок: старый вокзал за стеной дождя, выбиты окна, ступени стёрты, крыша обрушилась в главный зал, здание кажется злым и мёртвым, скоро укроет его лоза. Место дурное, и здесь не ходят нелюди, люди и поезда - старый вокзал никуда не годен.
Ольга стоит. Продолжает ждать, в тень истончившись, истлев, исчезнув, верит, и вера её крепка. Чувства её - как маяк над бездной - светят сквозь пропасти и века.
Только всё глупо и бесполезно, пусть и любовь её велика.

Но хорошо завершится повесть, что бы рассказчик там ни сказал.
Сквозь царство мёртвых несётся поезд
На опустевший давно вокзал

Мы будем читать друг друга.
Книгами без обложек,
листая сухие страницы в кофейных пятнах.
Мой главный страх - что кто-то из нас положит
на пыльную полку
кого-то из нас обратно.

Ты станешь мне прозой.
Классических древних качеств.
Такой, чтобы думать над каждым твоим пробелом.
" Улисс" Джеймса Джойса.
" Декамерон" Боккаччо.
Парус твой алый
знаменем станет белым.

Я стану тебе стихами
в потрепанном переплёте,
где чувство преобладает над содержаньем.
Из этих страничек бумажные самолётики
держали в ладонях потных -
не удержали.

Заставь меня
удивляться теченью слога,
меняя шрифты с Тахомы на Таймс Нью Роман,
жанры - с трагикомедии на эклогу,
с бала на борт сильялайненского парома.

Красной строкой - в твоих растекаться венах.
И пусть мы - не супружеская чета,
я бы хотела услышать:

" Так, как тебя,
я, наверно,
еще вообще
никого
не читал".

Ты не кори меня
за детскую эту робость,
отсутствие порывистости в движеньях.
Буковкой каждой,
точкою -
будь мне
в новость.
Стань мне началом
истории с продолжением.

"Будь осторожна, - взрослые говорят, -
знаешь сама, что несколько лет подряд,
в нашем лесу пропадают бесследно люди.
Ночью из дома не выходи зазря -
мало ли кто таиться за дверью будет. "

" Будь осторожна, - шепчет седая мать, -
если исчезнешь, я же сойду с ума!
Что тебя в лес несёт снова на ночь глядя?! "
Ждут за порогом ветер, луна и тьма,
я выхожу в пурпурном своём наряде.

Я выхожу в пустынный и тихий лес,
ворон кричит мне "Не подходи! Не лезь! "
Плащ мой цепляют сухие кривые ветки.
Ветер в лицо, и пыль стоит до небес,
в самой чащобе домик скрывая ветхий.

Помню по-прежнему самый короткий путь,
где на стволах белеют следы от пуль,
где слышнее становится каждый шорох.
Бешено, бешено, бешено бьётся пульс,
кажется монстром куст или веток ворох.

Я прохожу, где не может другой пройти,
волки бегут и прячутся позади -
ждут, когда же получат свои объедки.
Я лелею зверя в своей груди,
мясом кормлю, выпускаю его из клетки.

Зверь вырывается, смотрит на тёмный лес,
люди не ходят больше в его земле,
был тут охотник, опасен и подготовлен.
Знаю одна, где спрятан его скелет.

На красном плаще абсолютно не видно крови.

Я встретил женщину… Невозможную!
Как кошку мягкую, осторожную.
Я встретил женщину… Интересную!
И никому до конца неизвестную.
Я встретил женщину… Сумасшедшую!
Каким-то чудом в сей мир пришедшую.
Я встретил женщину… Дико страстную!
С горячим сердцем, огнеопасную.
Я встретил женщину… Очень нежную.
Как хлопья снега в погоду снежную.
Я встретил женщину… Очень грустную.
С тоской на сердце, да просто русскую.
Я встретил женщину… Очень разную.
Когда в заботах, когда-то праздную.
Я встретил женщину… Просто встретил.
Когда? Не помню. Я не заметил.
Я встретил женщину… Растворился
Весь в ней… А может быть, я влюбился?…
Влюбился в душу ее летящую…
Я встретил женщину! Настоящую!

ты столетием не ошиблась?
здесь они тебя не хотят!
эра "искренность" завершилась
и сменилась в большой театр.

здесь уже не поет высоцкий:
то железобетон, то сталь.
не востребованы тут, солнце,
твои золото и хрусталь!

сразу пачечку бродской шипки
на заклание приготовь.
это век напускной улыбки
и стихов на любовь и кровь.

ты — не рыпайся! в самом деле,
уходи на своих двоих!
здесь пустые глаза модели
лучше искренних глаз твоих!

ты же здесь прогоришь, как свечка
и сломаешь карандаши!
" я люблю тебя" — три словечка,
что зазубрены без души.

внутри не бабочки,
а метели,
а ты полу живая
ползешь ели-ели.

и вроде бы уже лето
цветы и птички поют
а у тебя еще осень
где-то с лева, вот тут.

не грусти, не плачь, дорогая
рядом есть те кто тебя спасут.
не умирай за ним, дорогая.
его за тобой не отправят в тот путь.

не бейся в истериках
твой самолет же еще летит,
но он настойчиво так к себе тянет
как самый гребаный в мире магнит.

не умирай за ним, дорогая
ты обязательно все переживешь
давай покажи этому миру
какая сильная твоя мощь.

даже в самых темных уголках
будет ярко гореть огонек
еще осталось чуть-чуть, родная
еще остался буквально денек.

Этот ошейник легче лебединого пуха, прозрачнее воздуха, мягче тумана, он застегнут лишь словом, застегнут лишь жестом. Единственно верный. Я заключена в него полностью, всем своим я, всем человеческим существом и бестелесным ангелом, а главное, самим сознанием радости принадлежать. Тогда любовь к Вам заполняет все моё существо, я падаю на колени, я целую Ваши ноги, я прижимаюсь к Вашим рукам, дарующим нежность и боль, и я Ваша, до самой глубокой души, живущей в глубине моего тела, но готовой выпрыгнуть при одной мысли о Вас.

Первый пробуждает твои чувства.
Второй пробуждает в тебе сладостную негу.
Третий напоминает тебе о твоем месте.
Четвертый отключает твой ум.
Пятый превращает тебя в лужу у моих ног.
Шестой заставляет тебя кричать не своим голосом.
Седьмой открывает нечто новое внутри.
Восьмой принуждает потеряться в боли.
Девятый вынуждает беззвучно открывать рот, хватая воздух.
Десятый… Ну ты ведь должна понимать, что впереди у нас вся ночь.