Словила себя на мысли, что любовь к другому человеку абсолютно убила любовь к себе.

Когда ты готов переступать через все свои принципы и желания лишь бы только оставаться в жизни человека. Мне кажется это очень громкий звоночек и показатель какой любовь быть не должна.

Берегитесь исключительной и сильной привязанности к другому: она вовсе не является, как это часто кажется, примером абсолютной любви. Такая исключительная любовь, замкнутая на себе, не нуждающаяся в других и ничего им не дающая, обречена на саморазрушение.

Навязчивая любовь отрывает от реальной жизни. Я вдруг осознала, что живу жизнью, которая закончилась много лет назад. А, чтобы вернуться к реальности, мне нужно избавиться от безрассудной страсти.

Решение трудно принять по многим причинам.

Есть такой писатель, Джон Гарднер, в своём романе "Грендель" он описывает мудреца, который подводит итог своим размышлениям над тайнами жизни двумя простыми фразами: "Все угасает". Альтернативы исключают друг друга ".

Так вот вторая фраза содержит ключ к пониманию трудности любого решения.

Решение неизбежно содержит в себе отказ: у любого "да" есть свое "нет", каждое принятое решение уничтожает все остальные возможности.

Теперь немного филологии))

Корень слова решить в английском языке (decide) означает "убить" как в словах homicide (убийство) и suicide(самоубийство).

Вот также и я цепляюсь за ничтожно малый шанс, что у этой любви есть будущее, а отказ от этой возможности означает для меня уничтожение и смерть.

Я думаю пришло время раз и навсегда уничтожить эту часть меня и открыться для новых жизненных возможностей.

Ведь жизнь она так многогранна и интересна, и все что у нас есть это "здесь и сейчас".

Уже несколько месяцев живем в моем родном маленьком городке в Молдавии. Снимаем квартиру в пешей доступности от дома моих родителей и очень часто ходим к ним в гости.
В субботу Тёма уехал с моим папой и братом помогать им срезать деревья на даче, а я пошла к маме помогать ей лепить пельмени на обед.
К обеду они вернулись домой, мы помогли им немного с распределением срезанных дров во дворе и вели все вместе обедать. Папа нам даже налил по бокалу его домашнего вина.
Не верится в происходящее, в то, что я живу так близко к ним и мы можем вот так, по-семейному, с ними собираться.

Но в то же время я не перестаю скучать по Питеру.

#личное #жизнь в иммиграции

2 дня готовлюсь к маленькой бессрочной интернет-выставке.

Сегодня День придурковатости, День пряничного домика и День почесывания за ухом.

Ещё Парамон Зимоуказатель — в этот день Зима приходит к людям, нарядившись в медвежью шкуру. Она бродит по улицам, стучит в окна и дымоходы, топчется по крышам, чтобы поскорее проснулись хозяева. Если Зима увидит, что в доме все спят, то может наслать на нерадивых хозяев и простуду, и лихорадку, или вовсе всех заморозить.

Весь день 12 декабря не разрешалось лениться, поэтому вечера проводили тоже в трудах – мужчины занимались ремонтом поломанного инвентаря или столярничали, женщины рукодельничали.

Сегодня снег – быть метелям до 19 декабря. (Снега нет, пасмурно и тепло -5).

Если с утра стоит хорошая погода – весь месяц будет ясно.

Хиггинс. Вам, конечно, не пришло в голову спросить себя, могу ли я без вас обойтись?

Элиза (внушительно). Пожалуйста, не старайтесь улестить меня. Вам придется без меня обойтись.

Хиггинс (надменно). И обойдусь. Мне никто не нужен. У меня есть моя собственная душа, моя собственная искра божественного огня. Но (с неожиданным смирением) мне вас

будет недоставать, Элиза. (Садится на тахту рядом с ней.) Ваши идиотские представления о вещах меня все-таки кое-чему научили, я признаю это и даже благодарен вам. Потом я как-то привык к вашему виду, к вашему голосу. Они мне даже нравятся.

Элиза. Что ж, у вас есть мои фотографии и граммофонные записи. Когда соскучитесь обо мне, можете завести граммофон, – по крайней мере без риска оскорбить чьи-нибудь чувства.

Хиггинс. В граммофоне я не услышу вашей души. Оставьте мне вашу душу, а лицо и голос можете взять с собой. Они – не вы.

Элиза. О, вы настоящий дьявол! Вы умеете ухватить человека за самое сердце, как другой хватает за горло, чтобы придушить. Миссис Пирс предупреждала меня. Сколько раз она собиралась уйти от вас, и всегда в последнюю минуту вам удавалось ее улестить. А ведь она вас ни капельки не интересует. Точно так же, как не интересую вас я.

Хиггинс. Меня интересует жизнь, люди, а вы – кусок этой жизни, который попался мне на пути и в который я вложил частицу самого себя. Чего еще вы можете требовать?

Элиза. Тот, кого я не интересую, никогда не будет интересовать меня.

Хиггинс. Ну, это торгашеский принцип, Элиза. Все равно что (с профессиональной точностью воспроизводит ее ковентгарденский акцент) фиялочки прыдавать.

Элиза. Не кривляйтесь, пожалуйста. Как вам не стыдно передо мной кривляться?

Хиггинс. Я в своей жизни никогда не кривлялся. Кривлянье не идет ни человеческому лицу, ни человеческой душе. Я просто выражаю свою справедливую ненависть к торгашеству. Для меня чувства никогда не были и не будут предметом сделки. Вы меня назвали бессердечным, потому что, подавая мне туфли и отыскивая мои очки, вы думали купить этим право на меня, – и ошиблись. Глупая вы, глупая! По- моему, женщина, которая подает мужчине туфли, – это просто отвратительное зрелище. Подавал я вам когда-нибудь туфли? Вы гораздо больше выиграли в моих глазах, когда запустили в меня этими самыми туфлями. Вы рабски прислуживаете мне, а потом жалуетесь, что я вами не интересуюсь: кто ж станет интересоваться рабом? Хотите вернуться ради добрых человеческих отношений – возвращайтесь, но другого не ждите ничего. Вы и так получили от меня в тысячу раз больше, чем я от вас; а если вы осмелитесь сравнивать ваши собачьи поноски с сотворением герцогини Элизы, я просто захлопну дверь перед вашим глупым носом.

Элиза. А зачем же вы делали из меня герцогиню, если я вас не интересую?

Хиггинс (простодушно). Как зачем? Это ведь моя работа.

Элиза. Вы даже не подумали о том, сколько беспокойства вы причиняете мне.

Хиггинс. Мир не был бы сотворен, если б его творец думал, как бы не причинить кому-нибудь беспокойства. Творить жизнь – и значит творить беспокойство. Есть только один способ избежать беспокойства: убивать. Вы замечаете, что трус всегда радуется, когда убивают беспокойных людей?

Элиза. Я не проповедник, и я ничего такого не замечаю. Я замечаю только одно: что вы не замечаете меня.

Хиггинс (вскакивая и принимаясь гневно шагать по комнате). Элиза, вы идиотка. Я зря трачу сокровища моего мильтоновского духа, выкладывая их перед вами. Поймите раз навсегда: я иду своим путем и делаю свое дело, и при этом мне в высокой степени наплевать на то, что может произойти с любым из нас. Я не запуган, как ваш отец и ваша мачеха. А потому выбирайте сами: хотите – возвращайтесь, не хотите – идите ко всем чертям.

Элиза. Ради чего мне возвращаться?

Хиггинс (становится на тахте на колени и наклоняется к Элизе). Единственно ради собственного удовольствия. Так же, как и я затеял всю эту свою возню с вами ради собственного удовольствия.

Элиза (не глядя на него). А завтра, если я не буду делать все, что вам нравится, вы меня выкинете на улицу?

Хиггинс. Да, а если я не буду делать все, что вам нравится, вы от меня уйдете.

Элиза. И буду жить с мачехой?

Хиггинс. Да, или продавать цветы.

Элиза. Ах, если б я только могла взяться опять за свою корзинку с цветами! Я бы не зависела ни от вас, ни от отца, ни от кого на свете! Зачем вы отняли у меня мою независимость? Зачем я согласилась на это! Теперь я только жалкая раба, несмотря на все мои наряды.