холод

с каждой ступенью многое менялось: образы начали терять смысл, столь долго оставаясь в гордом одиночестве. понеслись кубарем с гор, на встречу друг-другу смешавшись в однородную смесь, в безостановочный поток слайдов, внутри моей, давно лишенной дара ощущать счастье, груди.

пока я спускался с небес, пока трупы наших совместных надежд и планов неспешно разлагались где-то внутри меня, заполняя свою гробницу — мое слабое тело — ядовитыми газами.

пока идолы прошлого пели мне колыбельные на одном из привалов, пока ваша уверенность в моей жизнеспособности поползла по наклонной.

пошатываясь я вышел из божественного, заплеванного и, по-традиции, жутко-воняющего парадного и побрел куда подальше. небо сверкало над моей головой тысячей, незнакомых никому звезд, тысячей новых мессий. разве тебя это волнует? забивая легкие воспоминаниями и, по-привычке, воздухом, я начал чувствовать это вновь: вновь чувствовать как мой прекрасный нимб переживает то же, что и я. это уже не дар бога, теперь это лишь грубая веревка, сотканная из несчетного количества едва-заметных нитей реальности неспешно охватывала мою девственно-белую шею. каждый ее сегмент, каждая составляющая, была зеркально чистой слезой, лишь отображающей в себе, лишь отражающей внешний мир — коллаж уродства, пидарастический исходный материал калейдоскопа, поражающей своей циничностью, карусель рангового блядства, скрытой агрессии, латентной взаимной ненависти, укоренившейся в сердцах ксенофобии, ужаса, застывшего в глазах каждого, вошедшего в привычку лицемерия, кощунства, одиночества, всепоглощающей апатии, бросающего в слезы юмора, времени, которого не хватает даже на завтрак, подавляемых чувств, отсутствующих переживаний, въевшихся в кожу и души страданий, возведенного в культ насилия, пропагандирующей все то же насилие морали, всеоправдывающей религии, кусочков псевдо-революций, ради псевдо-революций, сексуального неравенства, расизма и остальных видов нетерпимости, моих постоянных депрессий, ваших постоянных депрессий, разбитых надежд, сердец и черепов, слез, крови, лжи, грязи, эпикурейской спермы, вагинальных соков 11-летних шлюх стекающих водопадами из тысяч окон, глупости, поражающей детей, но не вызывающей и тени недоумения у взрослых, социального неравенства, визуальной, фонетической, оральной, внутривенной, анальной, в конце-концов, но все той же пропаганды, запахов перегара, как последствия дешевого алкоголя, нищеты, маленьких членов блюстителей порядка, бесконечного нытья, границ и рамок, столь щедро расставленных более чем повсюду, и еще десятков миллиардов смешных и очень смешных ситуаций, перманентно вращающихся вокруг каждого из Вас.

петля затягивалась все туже. ведь это не в первый раз. кому, как не мне не знать последствий? но я пошел дальше — попытался вспомнить как все начиналось…

как неумело знакомились в тот, первый раз, как наполняли стаканы друг-друга, изливая свою душу и напиваясь до потери памяти, как вдыхали через фальшивые купюры раздробленные в порошок былыми трагедиями сердца друг-друга на прокуренной кухне, как ложились спать, держась за руки, открывая глаза и пытаясь принять несуществующие вибрации, как сползали в бездну на липком полу, на застеленном политическими газетами столе, на битом стекле, как, под действием неумолимого тиканья часов, теряли интерес ко всему вокруг и умирали, лежа под диваном, как, забывая свою святость, портили свои тела, выкрикивая в ночь мольбы о помощи, как пытались испустить в мир хаос, разрывая запястья тупыми ножами и заботливо накидывая петли на шеи собратьев, думая лишь помочь вытащить последних из ямы, как снова оказывались на той же дороге, не понимая что происходит и моля богиню о помощи.

осознание своей беспомощности, обреченности вечно лишь наблюдать за миром, сквозь увеличительную линзу якобы критического мышления, обычно наступает сегодня. и когда подсчет убитого времени за последнюю четверть часа обретает смысл, рыбка показывает свое истинное лицо. с помощью кучи грамотно расставленных зеркал ты видишь себя со стороны — в глубокой яме, связанного по-рукам и ногам, устало смотрящего в будущее. и тогда лишь она может тебя спасти.
рано или поздно она обязательно появится. появится и даст тебе все, чего ты только пожелаешь. у меня с ней лишь такие отношения. странная особенность: раздевается она лишь в крайних случаях — любит делать все быстро и уходить, не оставляя разбитых сердец.
нагревательные элементы моей нервной системы — крохотные пружинки -— вот-вот лопнут. а все ведь каждый раз начинается столь хорошо: ты раздеваешь меня за закрытой дверью кухни, раздеваешь себя, пока я неспешно дотягиваю сигарету. в лунном свете твое тело слепит белой кожей еще больше, твой, еще не испорченный временем, силуэт, становится все более идеальным, или, скорее, идеализированным, по-мере того как наростает мое возбуждение, по-мере того, как ты вдыхаешь жизнь в мои легкие, по-мере того, как я все тяну. твое тело окутывает меня, я послушно принимаю частички твоей кожи цвета густого сигаретного дыма, внутрь, сквозь ничтожно-малые поры.
— мы навсегда вместе, — шепчешь ты— наслышан, — отвечаю я, хладнокровно подогревая твой интерес на алюминиевой столовой ложке, хладнокровно разогревая тебя на импровизированном ложе, пряча тебя и оставляя на потом, запирая тебя, чтобы слова, как это бывает чаще всего, не остались лишь словами, методично и медленно наполняя тобой шприц.отработанными движениями я перетягиваю руку, как все и всегда — чуть выше локтя. одна маленькая инъекция и ты навсегда во мне. добро пожаловать.стекло кухонной двери мутнеет, раскаленной лавой плывет вниз, накрывает меня гигантским цунами. а я? я все еще вижу наши силуэты, танцующие на холодном кафеле полностью обнаженными. я вижу как ты падаешь на колени, словно подкошенная выстрелом. дверь давно уже цельно-металлическая, да и я давно уже с другой стороны, но кого это волнует? я ведь все еще вижу нас. умело контролируя мои движения, ты заставляешь меня менять роли одну за другой, я едва успеваю переодевать маски: вот я ожидаю быть выпотрошенным и пришпиленным к собственному коню гигантским шестом, во славу скифских правителей; теперь же я поднимаю паруса, теперь же я ищу где трава зеленее. но цвета и так становятся слишком яркими: тонны акварели сливаются в мои глаза, раздражая оболочку — зря я не надел очков сегодня вечером. сквозь опущенные веки, я все еще вижу: твои ноги вокруг меня — я весь в слезах — ты кончаешь, устойчиво сидя на мне фамильярно куришь трубку и удовлетворенно улыбаешься, ослепляя меня окончательно.
угасание. мрак. сумерки богов. тьма. причудливый головной убор из рваных облаков теперь защищает мою лживую голову от холодного цвета неба. без звездных надежд жить ведь приятнее.
пытаясь разорвать собственноручно зашитые веки, продолжая барахтаться в ужасно пахнущей вязкой субстанции, он выкрикивал ее имя снова и снова. ужасная ломка не давала покоя: кости отделялись от мышц, которые и сами норовили распасться на атомы. сдерживаемые лишь кожным покровом, внутренности пребывали в состоянии невесомости. второй рукой он сжимал свой все-еще эрегированный член. раскаленные лавовые семена прокладывали себе путь вдоль его руки: сквозь беспощадно-алогичные магистрали линей на ладонях, сквозь рваные, или, вернее сказать, неумело-рубленные сухожилия запястий, сквозь венозные ветви… самые шустрые капли добегали напухших следов от уколов… если бы это было его проблемой! если бы все проблемы можно было бы решить, протерев ту или иную поверхность салфеткой или застиранным клетчатым платком!теперь его руки уж были подняты к небу, он стоял в полный рост, выкрикивая столь знакомые всем нам слова. пресвятая дева, где же ты?
моя муза — абстракция, всего-навсего силуэт, созданный параноидальным воображением, под воздействием кучи веществ. моя муза — лишь ничто, за спиной у могущественного всего. моя муза — ты и я. моя муза ждет меня там, где еще не ступала человеческая нога. остаюсь здесь, лишь ради еще одной возможности ее встретить. теперь мы сделаем это вместе, не так ли?
думаю, он чувствовал близость счастья, но разве это имеет значение, когда не способен прикоснуться? сегодня ночью на кровати его родителей вспомни кто тебя придумал, чтобы круг замкнулся.

давно ли ты видел(а) сны? давно ли твои сны столь сильно граничили с реальностью, что приходилось чувствовать себя счастливым(ой) или несчастным(ой) столь длительный срок? определял(а) ли ты где граница? жила ли ты? жила ли хоть раз?

Услышав сквозь сон покашливания своего товарища по несчастью, он вынужден был очнуться. Вновь лишь холодные железобетонные конструкции окружали его. В самом прямом смысле этого слова. Его кровать на сегодня — грязный бетонный пол — распростерла свои объятья под ним, наполняя никому не открытые фотоны его души иллюзией свободы. Лето было в самом разгаре, тем не менее, пар валил изо рта — утро пахло морозной свежестью, той свежестью, которая столь характерна для второй половины осени — для весны его прошлой жизни. Укутавшись в не столь теплые сейчас, но столь согревающие когда-то воспоминания, он сладко потягивал очередную сигарету. Мягкий хруст вынужденно тлеющей бумаги нарушал тишину вокруг, ах, если бы он был способен столь же эффектно заглушить десятки фраз, ах, если бы клубы дыма способны были бы затмить сотни тысяч картинок, столь отчетливо возродившихся в его памяти. А может этого всего и вовсе не было? Что если это был лишь плод его нездоровой фантазии? Что если грань реальности и фантазий давно осталась позади, где-то там внизу? Сколько лет он уже не выходил из своей головы? Сколько лет он уже прожил там? Сколько лет он не был дома? На сколько еще идиотских вопросов он заставит отвечать самого себя?

Странные звуки, напоминающие смесь плача, смеха и вопля просто-таки животного возбуждения, изливались из его глотки. Он был счастлив и несчастен одновременно. Получив ту свободу, к которой не был готов ни морально ни физически, он все еще искал еще большего – чего? Сомневаюсь, что кто-либо мог дать ответ. Ведь все, чего он хотел, было у него, у него было все чего он не хотел, но это все было раньше – теперь же у него не было ничего, кроме него самого и его свободы — отличный фундамент для чего-угодно — было бы все столь просто. Несмотря на относительно небольшой возраст, он пережил достаточно, дабы считать себя кое-чего стоящим и кое-что смыслящим в жизни… хотя «жизнь» все еще оставалась для него просто словом, не стоящим ничего. Или стоящим? Жил ли он вообще? Кто он? Неужели это еще один я? Когда этот кошмар закончится? Зачем тебе снова понадобились мои косые улыбки? Зачем все эти слова снова затягивают петлю на моей шее? Зачем я трогал ее глаза той ночью? Разве мало было проснуться в одной постели? Разве ему было мало?Он слишком рисковал – сам ведь знал, к чему все приходит. В одно мгновенье он состарился. Следы глубоких порезов на его запястьях указывали на пережитые сомнения… или, возможно, это след от вовремя (?) снятой с его шеи петли? Он вновь теряет себя в своих, столь же бессмысленно-жестоких, или же жестоко-бессмысленных, планах на будущее — солнце и море столь близко — возможно самое время уплыть в тот странный мир по ту сторону? — целующие его мертвое тело губы не имеют владельцев — слишком мало времени и слишком много амбиций — ему 23, он допивает вино и сидит все на том же бетоне — он навечно в моей голове — я, будто бы, знаю наперед очертания каждой крупицы, отчитывающей его время — я передаю ему привет, надеясь никогда не стать им, но зная, что я уже он. Мы — одно целое.От постоянных вопросов легче не становилось. Проваливаясь снова и снова в ужасающие галлюцинации, сотканные из лоскутов прошлого и будущего, он никак не мог замкнуть цепь, насладившись в полной мере своею неполноценностью. Голова теперь идет по кругу. Пущенная по грязным рукам сознания, с легкой руки сегодняшнего утра, она наливалась гноем, напоминая, уже, казалось бы, зажившие давно и еще не раскрытые раны.Единственный невольный свидетель спокойно спал на расстоянии вытянутой руки — все было в порядке.

достаточно с меня ношения этой очередной идиотской маски, ради привлечения
погружаясь все глубже и глубже в трясину собственной девятикруговой депрессии,
вашего внимания, ради вашей жалости и общения со мной. хватит смотреть на
я теряю себя. твои ноги, как и раньше обнимают меня -- ничего не происходит:
меня, как на затерявшегося в себе ленивого выродка. я тоже люблю веселится —
дети как дети. но мне страшно. кружась в последнем вальсе бесконечных
гулять, кричать, прыгать, петь, смеяться. я люблю любить, любить что угодно.
половых утех, я начинаю замечать боковым зрением усталый черный силуэт,
и совершенно не умею ненавидеть. думаю, настало время рассказать всем вам
заманивающий тебя в пропасть моего подсознания. но мы ведь связаны. что
правду: на самом деле, у меня все более, чем чудесно. у меня есть все что надо
дальше? я сам оказываюсь замкнутым в себе. столь тихий выстрел, но почему
для счастья — семья, друзья, готовые пойти ради меня на все… нет
так много крови? я просыпаюсь в холодном поту, закрываю окно и открываю
повода для депрессии, так как у меня просто-напросто нету на это времени — я
глаза. никого нет рядом, чтобы закрыть их. хвала всем бывшим техническим
постоянно читаю, пытаюсь что-то писать, пытаюсь заниматься музыкой —
девственницам, я проваливаюсь в кровать, как и тысячи раз до этого.
вообще делаю то, чего я всегда хотел и к чему столько лет стремился, сам не
теперь я трахаю свою девственную мать, изрыгающую кофейную гущу и
осознавая того. да, у меня были кое-какие проблемы, которые, на самом-то деле
сигаретный дым, в безудержном оргазме. кровь, дерьмо и сперма на моих руках:
я преодолевал без особых усилий и без вашей помощи, водя вас постоянно за
эта ядерная смесь плавит меня, расставляя все точки над "й" -- я становлюсь
нос своей актерской игрой. и нет, я не пытаюсь всем этим сказать, будто вы мне
слишком мягким. теперь я половая тряпка, которой ты, столь старательно
больше не нужны, я просто пытаюсь донести до вас, что я действительно счастлив.
вытираешь пол, которую ты, по-причине ненадобности, выбрасываешь в
кроме того, хотелось бы попросить у вас прощения, за мое поведение в прошлом—
выгребную яму у нашего, выдуманного частного домика с собакой и садом.
за всю ту ложь, которую вам пришлось пережить, за все те кучи, выдуманного
я чувствую себя как всегда -- окруженным со всех сторон всевозможными
мною дерьма, которые я изливал в вас, показывая свою несостоятельность самому
сортами говна. я проснулся? переставая различать реальность и сон, все глубже и
решать свои проблемы. я хочу навсегда остаться с вами, но захотите ли вы —
глубже зарываясь в свой параноидальный мозг, я теряю себя, я теряю вас всех. я
исключительно ваш выбор. но знайте, у меня все отлично, пускай это вас
перестаю любить и смеяться, плакать и кричать. "в глубокой грусти нет места
порадует. у меня все отлично у меня все отлично у меня все отлично у меня все
сентиментальности". я один стою над пропастью, над огромной ямой, раньше
отлично у меня все отлично у меня все отлично у меня все отлично у меня все
именовавшейся моей душой. мощный взрыв внутри меня, разрывает меня на
отлично у меня все отлично у меня все отлично у меня все отлично у меня все
атомы, оставляя воспоминания. я пропадаю навсегда. я просыпаюсь в холодном
отлично я опять влюблен у меня все отлично я машу вам рукой, мои страхи
поту я трахаю свое отражение я смеюсь в зеркало у меня все отлично сегодня
у меня все отлично у меня все отлично у меня все отлично я счастлив снова,
мы вдвоем спасительной лоботомии не будет ты будешь чувствовать все
теперь уж точно навсегда. у меня все отлично я благодарен родителям за то что
я умираю распятый на полу твоей ванной прошлое недостойно смирительной
я живу у меня все отлично я хочу жить мне нравится жить мне нравится
рубахи я задыхаюсь в отсутствии нашего сознания и наличии вашего внимания
радоваться жизни у меня все отлично у меня все великолепно у меня все
все продолжает меркнуть. я просыпаюсь в холодном поту. снова и снова.
лучше всех потому что я всех вас люблю а вы все любите меня у меня все отлично —
я догораю в аду — не стоит помогать.

только коридор был странным:

женщина одевала на себя шкаф, ходили верблюды

она наклонилась и я предложил ее изнасиловать. а вдруг она слышала? пойдем еще раз покурим. где мои носки?

мы стояли, курили и наблюдали за уходящим солнцем. было ужасно тихо. я ничего не слышал. мы ничего не слышали. тишина окружала нас, я трогал ее рукою, а она гладила мои волосы. все что я слышал — ее дыхание. дыхание неотвратимой бескомпромиссной апатии ко всему миру. апатии, что ест меня изнутри, апатии, что не дает заснуть нам каждую ночь, апатии, что вытирает нами пол, в периоды нашей слабости.
и тут дом напротив взлетел. тихо, без ни единого звука, словно некто банально нажал "мьют" на своем пульте управления нашими, никому не нужными, жизнями. дом просто начал равномерно подниматься. полностью. с фундаментом, который столь непредсказуемо мягко вышел из земли. он взлетал, он летел прямо в небо. мы просто стояли и смотрели. мы не прогнали тишину, она успокаивала нас обоих. остальные дома, все, кроме нашего, тоже последовали его примеру. но кому какое дело? все продолжали спокойно заниматься своими делами: кто курил на балконе, последовав нашему примеру, кто гулял с собакой. дома улетали только для нас, но и нам было плевать. брейгель старший порадовался бы реинкарнации своей работы "падение икара", на столь современный манер.

мы все святые в своих пороках, но кому до этого есть дело?

затягивая по-туже смирительные рубахи нашего сознания они все больше и больше смеются. спасительной лоботомии не будет: ты будешь чувствовать все это вечно.
самое ужасное, что могло с нами произойти, — произошло: мы родились с огромным чувственным потенциалом. всю жизнь мы чувствовали мир вокруг. иногда это заставляло нас радоваться, но чаще — разрушать: неважно что разрушать, но большинство из нас разрушало себя. мы ломали себя изнутри, создавая причудливое для окружающих моральное уродство — зеркало внешнего мира. наши души всего-навсего впитывали окружающую среду, наполняясь дерьмом, словно губка, брошенная в выгребную яму, мы думали, что живем, на самом же деле, мы просто наблюдали за жизнью. обреченность без конца скитаться по улицам, в поисках очередной вмазки, чувствуя спиной неодобрительные взгляды тысяч столь разных близнецов, напиваясь или накуриваясь в одном из сотен двориков, сдавила наши виски, ликвидировала чувство собственного достоинства, уверив нас в том, что это мы выродки, а жизнь прекрасна.
кто-то пытался скрыть это по-глубже — в самых недрах своей души, страдая от постоянных, разрывающих разум на части, депрессий, неумело скрывая их за маской пьяного весельчака или же спокойного джанка. погружаясь в океаны спасительного алкоголя, забывая о своем положении. забывая о себе, вспоминая лишь наутро и снова снова снова снова снова топя свои переживания, выкуривая их, трахая в захарканных лифтах, пересыпая из сухого в мокрый, расстреливая их в упор.

остальные же — наоборот — выплескивали, или, скорее, старались выплеснуть все это из себя через какое-то подобие творчества, выжимая себя, словно половую тряпку, в сотни тысяч, никем не востребованных, письменных знаков, комбинаций нот и новых аккордов, придумывая изощренные рифмы, и причудливые фигуры на холстах, в столь сильных позывах к красоте. но как нектар не вытекает из гнойника, так и эти жалкие попытки украсить все вокруг, заводили их все глубже и глубже, накрывали их пуховым одеялом меланхолии, сковывали нас наручниками нас наручниками нас наручниками маниакальной депрессии, обрекая погибать в ужасных муках бесполезных кровотечений.

единственным счастьем, как для первых, так и для вторых, казалось найти родственных себе душ, пожирая и всасывая сотни других — попавшихся на пути, разочаровавших и разбивших надежды, долбивших нас, в наши же половые десна, своими иллюзорными членами, затягивавших или же вытягивавших нас в/из нас самих, банально не понимавших нас. нырнув слишком глубоко, в поисках, многие уже не находили в себе сил всплыть. и лишь те, которые нашли, дерзко хвастались другим. ведь больше было нечем. и это повод лишь до поры до времени — жить мы будем завтра, но погибнем сегодня вечером.

умирая в своей туго-затянутой смирительной рубахе, где-то там, в притоне, вскрикни в последний раз имя. я же так стараюсь вас любить.

я умираю, распятый под винными парами. боль выходит наружу тоненькими ручейками крови с примесью угольно-черной смолы, стекающими из отверстий в руках, ногах и еще одного, где-то под ребрами. боль столь готически-красива, что весь мир потихоньку меркнет пред моими глазами. боль столь величественно-прекрасна, что единственным моим желанием остается оставить ее себе. навсегда.

а мир все продолжает меркнуть. терновый венок уж давно перестал приносить какие-либо физические неприятности. теперь он только смешит меня. десятки сотен силуэтов приходят и уходят, некоторые из них пытаются помочь мне, что, наверное, лишь усугубляет ситуацию, поскольку прекрасный момент полного забвения лишь оттягивается: единственный выход — свободное падение в сладострастные объятья смерти — оттягивается всеобщими стараниями. и моими в том числе. как же я ничтожен. и сколь же ничтожны все мы: боясь провалится в неизвестность, выбираем гниение в собственном соку, вечное горение в аду бессмысленных надежд и воспоминаний.

надежды призрачны и лживы, а прошлое недостойно вашего внимания. живи сегодня, друг мой, умри сегодня. удачного полета.

пружинка всей моей жизни, феерическая спираль моего существования столь внезапно приняла вертикальное положение и немыслимо растянулась, под грузом десятков до слез смешных ситуаций, что я просто не мог больше удерживаться на привычной скорости перманентного подъема и, соответственно, непрерывного развития и отдался свободе падения со всеми его прелестями. от постоянных попыток зацепиться и остановить этот цирк, руки, как и стоило ожидать, превратились в забавно выглядящее кровавое месиво, и, как следствие, перестали прислушиваться к постоянным позывам — молитвам о стоп-кране. картинки прошлого весело мелькали перед глазами, прожитые эпизоды, выхваченные из контекста и рассмотренные под совершенно другим углом, заставляли улыбаться и хлопать в ладоши. я спускался с небес. япросто-напросто падал. протянутые, скользкие как мыло в тюремном душе, руки помощи одна за другой пропадали в густом тумане где-то там наверху. моя последняя надежда — ловко брошенная веревка — оказалась отличной шуткой, уже смазанной петлей.

а тем временем, скорость все увеличивалась, до неимоверного количества цифр километров в секунду, заставляя меня врезаться в каждое препятствие, ломая свои, и без того, не идеальные конечности. но даже не это пугало меня. полный распад. распад на мельчайшие частицы — вот что ожидает меня впереди.

кто изменит твой мир сегодня, когда под рукою нет очередного мессии? когда факт смерти бога был констатирован ницше более столетия назад, а все твои кумиры детства имеют свойство погибать в ужасных агониях, во времена твоей юности и взрослой жизни? кто заставит тебя верить в лучшее, если физиологические особенности человечества и отсутствие религиозных иллюзий дают четко понять, что никакого вечного будущего в аду или раю вместе с ними не будет? пройдет десяток-другой лет и ты их никогда не увидишь, пройдет еще десяток-другой, и о них никто даже не вспомнит. кто вспомнит о тебе через пару-тройку лет после твоей славной кончины? или может ты будешь жить вечно? станешь единственным живым воплощением лучезарной восьмиконтурной теории тима лири, вытащенной из головы наркомана счастливых 60-ых… как бы там ни было, у тебя есть лишь три варианта: или жить в постоянной паранойе, боясь превратиться в пух и прах в конце твоего ничтожного пути, или просто поверить в очередную байку маразматико-утопических авторитетных умов и жить ради нее.

(греч. ὄνειρος — сновидение, εἶδος — вид), шизофрени́ческий дели́рий — психопатологический синдром, характеризующийся особым видом качественного нарушения сознания (онейроидная, грезоподобная дезориентировка) с наличием развёрнутых картин фантастических сновидных и псевдогаллюцинаторных переживаний, переплетающихся с реальностью. Дезориентировка во времени и пространстве (иногда и в собственной личности) при онейроиде отличается и от оглушения (характеризующегося отсутствием ориентировки), и от аменции (характеризующейся постоянным безрезультатным поиском ориентировки) — при онейроиде больной является участником переживаемой псевдогаллюцинаторной ситуации. Окружающие люди могут включаться больным в виде участников в переживаемую ситуацию. Одним из признаков онейроида является дезориентация в личности галлюцинируемого, изменение субъекта восприятия, трансформация Я, например, превращение в птицу или дерево.