the virus is chaos. the cure is delirium.

и иглы лучей опять найдут нашу кровь

сашбаш

Например врач у меня спросил:"какую музыку слушаешь?", я говорю: "рок".Он: "А какая твоя любимая группа?", я говорю, "да вы всё равно не знаете", он:"ну а всё-таки, может знаю", я говорю "ну допустим "гражданская оборона" и что?".Сразу раздается веселый смех практикантов.
Он говорит:" ну понятно почему ты материшься, у Летова же там мат на мате и т. д."потом он говорит:" действительно ничего хорошего в твоей жизни нет, будем тебя лечить".Наивный! Он полагал, что от плохой жизни можно вылечить… После назначенного энтим врачом лечения мне вкололи лошадиную дозу галоперидола, про последствия этой дозы я расскажу в следующей главе.

От каких-то лекарств из глаз текли холодные слезы, интересно какой это преперат?

Для духа - отличный кадр, это тебе не мяч футбольный фотографировать.

скайца

Чудовищные деяния тьмы вызовут мощные огненные противодействия всех, в ком теплится возможность преображения. […] Оно будет означать рушение старого мира и всех, кто за него, и Новое Небо, и Новую Землю, и полное преображение жизни.

Агни Й

Hell is where the steeds then betray the horsemen
and the horsemen betray their steeds

многократный курс лечения от реальности

Пока просто напишем, что дальнейшие исследования в области идеальной отмычки для серотониновых рецепторов, просветляющей раз и навсегда, продолжаются.

Но в критический момент я понял, что внутри есть что-то, что сломать невозможно. Можно умереть, но все равно ничего не изменится, ты становишься внутри себя как будто каменный, вечный.

Старайтесь сделать что-то своё, не похожее ни на что и не имейте никаких авторитетов, кроме самих себя.

Пораженческая эйфория дает возможность всегда ощущать себя тем меньшинством, которое еще пока не загнали в «зоопарк».

Все мысли направлены не на то, чтобы спокойно жить и что-то планомерно делать, а чтобы как-нибудь лихо отсюда сдристнуть […], либо в тайгу или какой-нибудь скит, или на тот свет, или вообще в другое измерение.

Безобразно грязно и ослепительно прекрасно, доступно и невыносимо незыблемо. Пелена сползала и каждая строчка словно твоя. Хотелось кричать, что-то говорить, распирало изнутри, а повсюду – праздник, фейерверк и армагеддон. Если не инициация, то полный пробой на обмен разумов. Протыкаешь небо с размаха, а там такое – и слово на губах вязнет, и звезды как слово. Увидеть мир иначе, перевернуться и устоять, вскрыть сознание, услышать хлопок одной ладони, и – к сверкающим основам через вонь исподнего и бытейскую суету. Сразу и напрямик, без стеснения и огляда. Почти нультранспортировка, а он как поводырь племени одиноких и гордых, придавленных, но не смиренных судьбой.

психоделия полная в квартире, и вообще красота.

Мне нужно было в течение нескольких лет идти по пути личного спасения и во многом пройти его, чтобы понять, что это — не мой путь. Я мог бы этого добиться, но я выбрал именно второй путь, путь коллективного спасения, потому что это — глобальная единственная истина, ибо путь личного спасения ведет не просто в тупик, он ведет в места гораздо более страшные. Это я знаю как человек, испытавший этот путь. Это — путь одиночества

«Не теряйте надежды и совести, не впадайте в грех уныния, не складывайте оружия, не опускайте рук. Хватит заживо гнить в своих уютных капканах. Покиньте свои пыльные, затхлые закоулки – выйдите на свет безбожный, вдохните полной грудью. Родина ждёт вас – безнадёжно-молодых, отчаянных и непокорных. Требуйте и достигайте невозможного! Наступите на горло своей тоске, апатии, лени. Казните свой страх. Действуйте так, чтобы Смерть бежала от вас в ужасе. Мир держится – пока ещё держится! – на каждом из нас – ЖИВОМ и непобедимом. И пусть нас мало – нас и всегда было немного – но именно мы двигали и движем историю, гоним её вперёд по сияющей спирали. Туда, где времени не было, нет, и не будет. В ВЕЧНОСТЬ. Так не позорьте же себя и своё будущее. Встаньте!»

Остался вечный пример. Так будем же и дальше изо всех сил играть в самолетики под кроватью. Будем и дальше радугой над прахом и кладбищем. Будем и дальше жить в своем бесконечном апреле в одиночной камере. Ну а когда силенки закончатся, то не будем нае**ывать самих себя, не будем стариться. А скажем «Пошли вы все на х**!» и сделаем свой восьмой шаг за горизонт. И где-то там, на далеких орбитах, обязательно встретимся с Егором.

Что такое творчество - создание вещи или ее обнаружение? Если мы обнаруживаем ее, то она существует сама по себе. Мы никогда не творим, если все находится в нас самих. Только обнаруживаем. И если все находится в нас, то оно должно быть и везде во вселенной. И если невербальный инсайт можно вызвать химическим путем, то химия озарения должна быть универсальной. Межгалактической. Бесконечно эффективный катализатор. По-настоящему межгалактическая коммуникация - посредством химии. Не радио, не свет и не рентгеновские лучи или двоичный код. Химия.

Уже в такси я понял, что поездка будет необыкновенной - водитель оказался бывшим химиком, производителем запрещенных стимуляторов. Лет семь назад он бросил наркобизнес и стал глубоко верующим христианином. Примерно час мы ехали в предрассветной темноте, и наш разговор переключался с реакции Пфаудлера на любовь к Христу.

Ты можешь оказаться на острие космического лезвия, балансируя между черной пустотой с одной стороны и бесконечным светом с другой. Именно здесь, на этом острие рождается смех.

Живет в плену своих страстей (выражаясь психологически — невротических комплексов) и менять ничего не намерен.

– Некоторые православные христиане поддерживают в себе депрессивное состояние, полагая, что оно соответствует духу христианства.
– «Мир лежит во зле, радоваться нечему» — это настроение действительно бытует среди неофитов. Я бы назвал его религиозной депрессией. Такая депрессия происходит от неправильного понимания духа христианства.
– Разве это не христианское отношение к миру — все тлен, пустота?
– Нет, по сути своей не христианское. Господь призывает нас к деятельной любви. Он говорит о блаженствах даже тогда, когда все плохо. Блаженны те, кого гонят, блаженны плачущие, нищие… Оказывается, из самых тяжелых состояний человек выходит блаженным, счастливым. Одно из самых серьезных свидетельств этого — книга «Сказать жизни да» австрийского психолога и психотерапевта Виктора Франкла. Он обрел свое духовное счастье в концлагере. В один прекрасный момент к нему в душу вошла любовь, и с той поры он больше не впадал в состояние уныния, несмотря ни на какие ужасы лагерной жизни. И у нас есть люди, прошедшие по 20 лет сталинских лагерей и сохранившие при этом веру, веселость, жизнелюбие. Вот вам ответ на вопрос, каково христианство. Нет, это не унылая религия. Для нас руководство — «Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите…» (Ап. Павел 1-е Фес. 5: 16-18). Вот эта сторона христианства подлинная. А не уныние и проклятие мира.
– Разве монашество стоит не на отвержении мира?
– Монашество стоит на любви ко Христу, а вовсе не на проклятии земли. Если бы монахи просто бежали от мира, то монастыри представляли бы собой некие бомбоубежища, в которых люди сидят и дрожат от страха. Не было бы тогда у нас ни Серафима Саровского, ни Силуана Афонского.

Главное — ставить перед собой реальные цели. Иначе можно потерять ощущение нормы, эталона. А эталон — это радость, блаженство, это Адам в раю. Он был счастлив.

Существует так называемая экзистенциальная депрессия

У панков был пессимистический лозунг: «все дерьмо, будущего нет!»

Эндогенная депрессия — это заболевание, которое мешает человеку увидеть смысл своей жизни.

It throws open the door to worlds beyond our imagination.

The consequence of this flood of DMT upon our dying brain-based mind is a pulling back of the veils normally hiding what Tibetan Buddhists call the bardo, or intermediary states between this life and the next. DMT opens our inner senses to these betwixt states with their myriad visions, thoughts, sounds, and feelings. As the body becomes totally inert, consciousness has completely left the body and now exists as a field among many fields of manifest things.

If you think you've died, there's two ways I tell people they can deal with it. One is 'Man, I'm dying, and I'm going to kick and scream and try and stop it.' The other is 'Okay, I'm dying, now let's see what this is like. Very interesting.' Easier said than done, of course.

" I was worried that the vibration would blow my head up, " "The colors and vibration were so intense I thought I would pop, " "I didn't think I would stay in my skin. "

" I no longer had a body, " "My body dissolved — I was pure awareness. "

" beautiful, colorful pink cobwebs; an elongation of light, " "tremendously intricate tiny geometric colors, like being one inch from a color television. "

" It was like the blue of a desert sky, but on another planet. The colors were a hundred times deeper. "

" My mind was definitely in a different place, but it was commenting on the state as it was going on. "

" I hated it. I've never been so frightened, " "menacing, " "incredible torture; I thought it would never end. "

" I tried to get myself worked up over what I was seeing, but I just wasn't able to respond emotionally. "

" You know how schizophrenics talk about different meanings to things? A leaf on the ground takes on great significance? That kind of thing. "

One volunteer who previously had used heroin thought this dose felt something like that drug: "There was a warm cotton batting sensation." (0.05 mg/kg)

However, DMT, as a true spirit molecule, gave our volunteers the trip they needed, rather than the one they wanted.

appealing to his "psychedelic machismo "

I guess I have a lot of unresolved feelings.

Maybe somethings been done. Maybe 15 minutes from now I won't be saying this.

" Very little. It's like a roto-rooter for your nervous system. It clears. some things free. It was purely energetic. There are cumulative effects. Something happened, something changed between the third and fourth doses. After the third, I just gave up. "

In many ways, a high dose of DMT is traumatic, bringing about a loss of control and annihilation of personal identity. "Shock" is a word we heard many times during the DMT studies. I even began using the term when I prepared people for their first 0.4 mg/kg session. Several volunteers recommended we print t-shirts with the words "I Survived 0.4" to hand out to those who successfully negotiated that morning's events.

By experiencing absolute loss of control in a safe and supportive situation, it might be possible to more fully contact, and thereby own and let go of, certain painful emotions.

" It's impossible to make sense of it. I'd rather do it again, to see what it's like. It's refreshing to get a change of perspective, to see how insignificant my everyday problems are. I felt peaceful this afternoon. There was a brief moment of wanting it to be over because it was so intense, but I remembered to breathe and settled back into it. It's so weird, impossible to prepare for, to know what to expect. I'd rather not introspect too much. "

You should patent it. I guess it's too late for that. If I could only hold onto this feeling. If everybody did this every day the world would be a much better place. Life would be a lot better. The potential for good is so great. Feeling good within yourself. I guess meditation is supposed to get you to the same place.

" I guess. DMT strips you down to your soul. I know that there is nothing to worry about. DMT showed me how to see beyond it all. Everything will basically be all right. I remember an idea of Samuel Coleridge: If you have a wonderful dream and bring a rose back with you and then you wake up and the rose is in your hand, that meant the dream was real. When I came home and saw the bruises and the holes in my arm I really felt like that—that it really did happen, and that I really was where I was, and felt what I felt. "

When I looked around, it seemed like the meaning or symbols were there. Some kind of core of reality where all meaning is stored. I burst into its main chamber.

There are no doors, there's nothing to go through. It's either over here — it's dark; or over there—there are images. You just can't do anything with them.

At the end I went past, beyond the apartments. I entered into a space, a crack in the earth. It wasn't horizontal, it was vertical. A crack in space.

There was no turning back. After a moment or two I became aware of something happening to my left. I saw a psychedelic, Day-Glo-colored space that approximated a room whose walls and floor had no clear separations or edges. It was throbbing and pulsing electrically. Rising in front of "me" was a podium-like table. It seemed that some presence was dealing/serving something to me. I wanted to know where I was and "sensed" the reply that I had no business there. The presence was not hostile, just somewhat annoyed and brusque.

The relentless scratchy, crackling visuals didn't last long. Then I was above a strange landscape, like Earth, but very unearthly. Mountains of some son. It was very friendly and inviting. It was so real I had to open my eyes. When I did the scene was overlaid on top of the room. I closed my eyes, and that removed the interference with what I had been seeing. It was like a super-bright Day-Glo poster, but much more complex. I was hovering miles above it. I had the very distinct sense of doing this, not just the visual perception. There were some telescopes, or microwave dishes, or water-tower things with antennae on them. I wish I could take you by the hand and show you. A vast expanse of horizon. The sun was different, different colors and hues than our sun.

In other words, it is "somewhere else" with "someone there" and "something happening, " but so familiar as to deceive us about its "otherness. "

Can our spiritual and religious structures encompass what truly resides within these different levels of existence?

There was an initial sense of panic. Then the most beautiful colors coalesced into beings. There were lots of beings. They were talking to me but they weren't making a sound. It was more as if they were blessing me, the spirits of life were blessing me. They were saying that life was good. At first it felt like I was going through a cave or a tunnel or into space, at a fast rate, definitely. I felt like a ball hurtling down to wherever it was.

" if death is like this, there's nothing to worry about. "

Then there was a message telling me that I had been given a gift, that this space was mine and I could go there anytime. I should feel blessed to have form, to live. It went on forever.

I felt evolution occurring. These intelligences are looking over us. There is hope beyond the mess we are making for ourselves.

This is real. It's totally unexpected, quite constant and objective. One could interpret your looking at my pupils as being observed, and the tubes in my body as the tubes I'm seeing. But that is a metaphor, and this is not at all a metaphor. It's an independent, constant reality.

DMT has shown me the reality that there is infinite variation on reality. There is the real possibility of adjacent dimensions. It may not be so simple as that there's alien planets with their own societies. This is too proximal. It's not like some kind of drug. It's more like an experience of a new technology than a drug.
You can choose to attend to this or not. It will continue to progress without you paying attention. You return not to where you left off, but to where things have gone since you left. It's not a hallucination, but an observation. When I'm there, I'm not intoxicated. I'm lucid and sober.

Laura asked "Was there any fear? "
Maybe at the onset, at just having my ego brushed aside.

" I can't talk with anyone about these things." "No one would understand. It's just too strange." "I want to remind myself that I'm not losing my mind. "

I remember that feeling from when I was a kid. When I was scared I would relax and say to myself, "The worst thing that can happen is I'll go to God" when I was afraid.

His comment reminded me of a Tibetan meditation practice I had learned many summers before. The method was simply to ask yourself over and over again, "Is this what I am?" With whatever answer you gave— "my body, " "my job, " "my relationships"—it was important to ask again, "Is this what I am?" My body, mind, identity, opinions, feelings, all began falling away. This meditation upset me so much that I ran outside and vomited.

When I was first going under there were these insect creatures all around me. They were clearly trying to break through. I was fighting letting go of who I am or was. The more I fought, the more demonic they became, probing into my psyche and being. I finally started letting go of parts of myself, as I could no longer keep so much of me together. As I did, I still clung to the idea that all was God, and that God was love, and I was giving myself up to God and God's love because I was certain I was dying. As I accepted my death and dissolution into God's love, the insectoids began to feed on my heart, devouring the feelings of love and surrender.
It's not like LSD. Things really closed in around me, in comparison to the spaciousness that I feel with LSD. There was no feeling of space. Everything was in close. I've never seen anything like that. They were interested in emotion. As I was holding on to my last thought, that God equals love, they said, "Even here? Even here?" I said, "Yes, of course." They were still there but I was making love to them at the same time. They feasted as they made love to me. I don't know if they were male or female or something else, but it was extremely alien, though not necessarily unpleasant. The thought came to me with certainty that they were manipulating my DNA, changing its structure.
And then it started fading. They didn't want me to go.

The sheer intensity was almost unbearable. The forms became increasingly sinister the more I fought.

My body doesn't feel quite my own. There is still something of the other dimension flowing through it. I feel permeated by something else.

It looked like it was in afield of black space.

I thought it would last and last and never go away

Her fears hinged on "being lost in an abyss, and of not being brave enough to face the challenge. "

There was a sound, like a hum that turned into a whoosh, and then I was blasted out of my body at such speed, with such force, as if it were the speed of light. The colors were aggressive, terrifying; I felt as if they would consume me, as if I were on a warp-speed conveyer belt heading straight into the cosmic psychedelic buzzsaw. I was terrified. I felt abandoned. I'm completely and totally lost. I have never been so alone. How can you describe what it feels like to be the only entity in the universe?
There are sounds: high-pitched singing, like angel voices. But they aren 't comforting. They are very impersonal and don't care about me. They are simply part of the background noise of blasting through the void of the universe. It felt like going backward from life in a physical body to life as simply an energy form with no body. The essence of who I am was alone in the void, back in the staging area for life where souls wait to incarnate. I was in a place where there are no physical life-forms, only colors and sounds. The singing angels were there only to observe me, not to comfort me. But even though they didn't comfort me, I did bring back an incredible sense of Love.
A male presence tries to communicate with me, but I don't understand. I use my mind to ask, "What?" The reply is garbled. It (he) is trying to tell me I will see something. But what? I try to ask, "Will I know it when I see it?" The presence tells me I will see something. Is it by the horizon's light I see in the vast darkness? There is a great roaring sound. It interferes with the voice because I know it is a jet "out there." I'm coming back. The Voice is gone.
It starts with my face seeming to harden up, become firm rather than nebulous. I feel the blood pressure cuff inflate. The rest of my body conies together, and I know I'm completely back. I lift up the eyeshades. I feel a deep and poignant love for Laura and Rick, whom I see first. I turn my head to see Kevin. What a beautiful relief.

They seemed pleased that we had discovered this technology. (Meaning DMT. – AB)

/ went directly into deep space. They knew I was coming back and they were ready for me. They told me there were many things they could share with us when we learn how to make more extended contact. Again, they wanted something from me, not just physical information. They were interested in emotions and feelings. I told them, "We have something we can give you: spirituality." / guess what I really meant was Love. I tried to figure out how to do this. I felt a tremendous energy, brilliant pink light with white edges, building on my left side. I knew it was spiritual energy and Love. They were on my right, so I reached out my hands across the universe and prepared to be a bridge. I let this energy pass through me to them. I said something like, "See, there I did it for you. You have it." They were grateful. 1 was coming down off the DMT, losing altitude. I would have to go back.
I was a little disappointed that experience was spent "giving" when what I wanted was spiritual enlightenment. Should I have asked for something to take back first? I guess I don't feel comfortable in my role as an earthly spiritual emissary. But I did my best. I always knew we weren't alone in the universe. I thought that the only way to encounter them is with bright lights and flying saucers in outer space. It never occurred to me to actually encounter them in our own inner space. I thought the only things we could encounter were things in our own personal sphere of archetypes and mythology. I expected spirit guides and angels, not alien life-forms.

It's so far out, so weird, so out of control, you have to learn something. / think I've learned what it's like to die, to be completely helpless in the throes of something. That's been helpful.

Stunned, I felt myself holding back. I relaxed and the environment began to change noticeably. I knew I was going through the first bardo of death, that I had been here many times before, and it was okay. "This is just like the last time, " I thought. Enough continuity with my waking consciousness gave me this thought next: "But this is my first time crossing over." I concluded I had broken out of time and space and either was experiencing my "normal" pattern of dying or was connected to a time in the future when, once again, I will know "this is the time I was in, back then, now. "

/ no longer fear death. It's like you're there one minute and then you're somewhere else, and that's just how it is.

The other side is very, very different. There are no words, body, or sounds there to limit things. I first saw deep space, white with stars. Then there was this multidimensional experience starting. It was alive. It was the aliveness that I heard. My body was trying to say, "Remember the body" as I was going into that place. It wasn't a desperate cry, but an attempt to keep it real, make the experience real from the point of view of the senses. The body wanted me back.
I thought I could see light down below, the world's light. It was like a little flap was lifted, like a simultaneous alternate reality.

It's like a cosmic joke. If we all knew what was waiting for us, we'd all kill ourselves. That's why we stay in this form for so long, to figure that out.

" One of our volunteers likes to say 'You can still be an atheist until 0.4.' "

There was the sound of the entire universe, more like a hum. It was pervasive, overwhelming. I thought, "Holy moly, how did I get into this?" Things weren't right and were getting more wrong all the time. Then my ability to perceive as a human being winked out. There were no more emotions, because emotions work only up to a certain point.
/ saw a man lying in a hospital room. He was naked with a person on either side of him, one female and one male. At first they didn't look like anybody I knew. They were perfect generic human beings. I recognized, in context, that they were me, you, and Laura. The way of knowing was totally different from this reality. I didn't know I was in a study of any kind. There was something wrong with him. He was there to get better. The hospital was a healing center. What was wrong with him was death. The naked person was dead. What killed the person was the stress from the DMT. None of my guardians or protectors made an appearance. They were out of the loop.
He was healed, more than healed. He was reborn. He got cured from death, healed from death. And then he became the creator of a whole universe. I gradually became more and more solid and moved toward my everyday presence. I watched the universe's creation down from fundamental mental energy to a vibratory rate to material things. I realized I was recreating the hospital and the room. As the world jelled more and more, I wanted to see it and asked to have the eyeshades taken off. I became fascinated with my fingers, like a newborn.
I've taught classes on how the universe is a construct of your own mind. And here it was happening. My attitude was different when I knew you were my creations. I felt as close to you as to my own son and daughter. I would have to say my experience was a classical death/rebirth experience. I had done it before, but never in the same way as with DMT. It was spectacular in imagery, texture, and atmosphere and had incredible lighting and effects. Boil it down and it's very, very classic.
The 0.2 was harrowing — this was way beyond. I knew the boundary beyond life existed. I never thought I'd be there, though, at such an early age. It's one of those things that old men talk about, like "once I got there." Its just the wrong place and time. I expect these sorts of things in the mountains with my friends in a more ceremonial setting.

vast energy slowing to vibrations, finally resulting in matter.

Then the patterns began. I said to myself, "Let me go through you. "
At that point it opened, and I was very much somewhere else. I believe it was at that point that I went out, into the universe—being, dancing with, a star system. I asked myself, "Why am I doing this to myself?" And then there was, "This is what you've always been searching for. This is what all of you has always been searching for. "
There was a movement of color. The colors were words. I heard what the colors were saying to me. I was trying to look out, but they were saying, "Go in." / was looking for God outside. They said, "God is in every cell of your body." And I was feeling it, totally open to it, and I kept opening to it more, and I just took it in. The colors kept telling me things, but they were telling me things so I not only heard what I was seeing, but also felt it in my cells. I say "felt, " but it was like no other "felt, " more like a knowing that was happening in my cells. That God is in everything and that we are all connected, and that God dances in every cell of life, and that every cell of life dances in God.

It came on fast and big, and an incredible pressure arose in my head, pushing me back. It blasted me into the realm in which pure living energy begins to take form. As it began to slow down, I saw the process of separated awareness. This slowing down creates form and consciousness. Before the slowing down, it's not there. It's not unconscious, but not conscious. It's real, of its own substance, not fragmented. It's amazing how slowly things move here on Earth!
Going out and slowing down into the periphery, to the fringes of it, into form. There is the endless outflow of creation, effortless, and then this vast process takes it back in. My little piece of energy goes in and out, too, not more or less than any other piece. You can't die. You can't go away. You can neither add nor subtract. There is a continual outflow that is immortality. The "I am" notion goes around and around. I have the certainty of that.
There were loads of paradoxes. I was not disoriented but there was no orientation. I didn't know where or who I was, but there was nothing to know who or where it was. I didn't have to wonder what to do next. There are no empty spaces, they were all filled up.

I immediately saw a bright yellow-white light directly in fiont of me. I chose to open to it. I was consumed by it and became part of it. There were no distinctions—no figures or lines, shadows or outlines. There was no body or anything inside or outside. I was devoid of self, of thought, of time, of space, of a sense of separateness or ego, or of anything but the white light. There are no symbols in my language that can begin to describe that sense of pure being, oneness, and ecstasy. There was a great sense of stillness and ecstasy.

It is frightening because I cannot terminate it [by opening my eyes]…. How unpleasant! Oh, how bad. It would be better to fall down in a faint. Will it endure still for one hour? Give me something so that I shall die quickly, it would be better to die. How were you capable to do such?

" There is no feeling of 'It's all fine.' There was no white light during my session. I still have a lot to work on. Part of my joy at the end was a feeling of accomplishment. "

Don was a thirty-six-year-old waiter and writer. His transpersonal highdose DMT sessions destabilized his world view so much that he stopped writing for the first time in years. As opposed to Elena, when Don met face-to-face the vast and impenetrable nature of the source of all existence, he despaired. Elena was steeped in Eastern mysticism, while Don was raised in, and continued believing in, the Catholic faith. Elena saw the love behind the "impersonal" void. Don, on the other hand, felt shocked, stunned, and betrayed by the absence of a personal God or Savior behind it all. DMT had knocked away his spiritual and philosophical underpinnings, and he found himself at a loss for something to replace them.

I recall being able to face the eternal fire of creation and not be burned, to bear the weight of the entire universe and not be crushed.

he bought a semiautomatic weapon, "just in case of Armageddon. "

By deconstructing, as it were, the facade of our sense of self, Buddhists believe we can access deeper layers of reality, compassion, love, and wisdom.

Holiness had won out over truth. This particular brand of Buddhism was no different from any other organization whose survival depended upon a uniformly accepted platform of ideas. Only they could determine what were permissible questions, and what were not.

Scientists conclude from this and more complex experiments that there are "invisible" light particles that interfere with those we can see, deflecting light in unexpected ways.

Only by learning how to deal with its strength can we harness the machine and go straight ahead to our goal.

In this case, the best analogy might be that DMT has reconfigured the brain's receptive qualities to now stop receiving "outside" information. It is only aware of its own existence, its own intrinsic nature. It displays its own consciousness or resonating frequencies, which have no particular content. Nevertheless, it is the ground upon which all of the programs depend for support—the space that the channels fill.
This space between channels, or the absence of channels, is not empty; rather, it is itself full. The content of the programs replaces this perfect emptiness with their busy fullness. Neither is its nature necessarily "potential." Rather, it is complete unto itself. It needs nothing to exist as it is. But it needs something in order to take shape or form, to manifest.

To date we have discovered no life-form that smokes, eats, or drinks human pineal glands, so…

the mind senses the departure of the life-force from it, the content of consciousness as it leaves the body.

Is it "spiritual" to kill countless laboratory animals so as to enhance our religious ecstasy or creative process?

Such a center would exist in a beautiful natural setting but would possess all the required medical facilities for emergency backup. There would be examples of exquisite art and architecture that could provide inspiration for those participating in the research protocols. Research scientists and staff would possess psychotherapeutic, psychedelic, and spiritual training and would work under medical direction. Protocols would occur in the fields of psychotherapy, creativity, spirituality, and the dying process. There would be studies, too, of the being-contact phenomenon and its relationship to parallel universes and dark matter.

" having been there oneself "

Over a cup of tea one summer day at his house in Switzerland, Albert Hofmann, who discovered LSD, shared with me his fondness for low doses of this drug.

But the question never changed.
This is the same question that Saul, a volunteer whom we've not yet met, encountered on his first high-dose DMT session. Let's close with his story.
[…]
The empty space in the room began sparkling. Large crystalline prisms appeared, a wild display of lights shooting off into all directions. More complicated and beautiful geometric patterns overlaid my visual field. My body felt cool and light. Was I about to faint? I closed my eyes, sighing, and thought, "My God! "
I heard absolutely nothing, but my mind was completely full of some sort of sound, like the aftereffects of a large ringing bell. I didn't know if I was breathing. I trusted things would be fine and let go of that thought before panic could set in.
The ecstasy was so great that my body could not contain it. Almost out of necessity, I felt my awareness rush out, leaving its physical container behind.
Out of the raging colossal waterfall of flaming color expanding into my visual field, the roaring silence, and an unspeakable joy, they stepped, or rather, emerged. Welcoming, curious, they almost sang, "Now do you see?" I felt their question pour into and fill every possible corner of my awareness: "Now do you see? Now do you see?" Trilling, sing-song voices, exerting enormous pressure on my mind.
There was no need to answer. It was as if someone had asked me, on a blazing cloudless midsummer afternoon in the New Mexico desert, "Is it bright? Is it bright?" The question and the answer are identical. Added to my "Yes!" was a deeper "Of course!" And finally, an intensely poignant "At last! "
I "stared" with my inner eyes, and we appraised each other. As they disappeared back into the torrent of color, now beginning to fade, I could hear some sounds in the room. I knew I was coming down. I felt my breathing, my face, my fingers, and I was dimly aware of an encroaching darkness. Were there flames, smoke, dust, battling troops, enormous suffering? I opened my eyes.

И он, измученный и израненный, хочет освободиться и от одного, и от другого мира, но не может без них и вне их. Такова его судьба.

Трагично быть человеком, ибо человек стал средоточием трагизма, средоточием всего, что трагично и в горнем, и в дольнем мире, и во внешней, и во внутренней бесконечности. Через человека прозрела всякая боль, в нём разболелась всякая тварь, через его око проплакало горе всякого существа. Он больной, несущий на своих плечах болезнь всеобщего существования. В нём, как в линзе, собран весь трагизм мира, и он беспомощно сжимается и мечется на одре своей немощи. Ужасно быть человеком, так как в своём маленьком теле он носит две бесконечности. Он матка, к которой слетаются все рои всевозможных ужасов горнего и дольнего мира. Куда бы он ни направился, за ним следуют необозримые рои ужасов. Мысль его, если погрузится в мистерию миров, то всегда встретит нечто страшное и ужасное. Жизнь в таком мире вселяет безграничный ужас и в человеческие чувства, и в человеческую душу, и в человеческое тело. И он отчаянно борется с чудовищной тайной миров.

Жизнь человека похожа на страшный сон, бесконечный сон, который снится материи в объятиях духа. И, как в любом сне, реальность ему показана, а не логически доказана.

Земля – сгнивший мозг в черепе некоего чудовища; я полночь ношу в зрачке своём, не полдень; земля – совершеннолетие ужаса; смотря на землю и, увы, живя на ней, разлагается душа во мне, разбуженном над безднами…

Всё погружено в несказанную мистерию. У каждой твари есть один нимб – бесконечность.

Видимо, земля обречена быть перепутьем привидений, которые на короткое время облекаются в тело, испытывают себя, примеряют материю, чтобы наконец с воплем и проклятьями скинуть с себя телесную скорлупу. Бессмысленность земного комизма наводит человека на мысль, что некое высшее существо нарочно выдумало игру в материю, облачило в неё эти привидения и испытывает, смогут ли они вжиться в неё и ужиться с ней.

Если бы этот мир был только иллюзией, его ещё можно было бы вынести, но он – кошмарная иллюзия, поэтому человеку тяжело выносить его без бунта. Спиритуалисту материя кажется иллюзией; материалисту иллюзией кажется дух. Поэтому скепсис есть неизбежный результат человеческой мысли. Чем завершается моя мысль о мире, если не скепсисом?

В поисках ценностей человек неминуемо приходил к перекрёстку, на котором ломаются кости.

Сознание – горький и страшный дар человеку.

…он предполагает, что эстетическое воплощение зла предполагает живейшую потребность в добре, высочайшую нравственность.

…все интерпретаторы сходятся в одном: его творчество субверсивно по самой своей сути; оно – воплощённое отрицание, протест, бунт.

…протест против «принципа реальности», под знаком которого как раз и формировался авангард 1910-1920 гг. и прежде всего – сюрреалистическое движение.

Это [сюрреализм] возмущение безначальной жизненной стихии против любых попыток мироупорядочения, бунт желания против запрета, случайности – против закона, возможности – против действительности и иллюзии – против истины, это попытка взорвать все наличные ценности, превратить в пыль любые дискурсивные способы познания (науку, философию, искусство, литературу) именно потому, что они отравлены рациональностью, – и всё это затем, чтобы прорвать плёнку, отделяющую внутреннее от внешнего, сон от яви, сознательное от бессознательного, удержать вечность в мгновении и тем самым вернуть бытию его первозданную чистоту, полноту и неразложимое единство.

(читая об «автоматическом письме» возникло: «я иду по полю» и дорога посреди золотого поля)

…размягчить, рассосать или просто дискредитировать готовые смыслы.

«Священное расстройство разума» (Рембо).

…индивид…превращается в «глухой приёмник», улавливающий бесконтрольные голоса бессознательного, в «скромный регистрирующий аппарат », послушно фиксирующий вспышки воображения, в результате чего не только любая форма ввергается в хаос, но и высвобождается магма подлинных, сокровенных смыслов, воплощающих уже не культурно-принудительный «принцип реальности», но «природный», не терпящий никаких пелен «принцип желания».

(см. Бретон)

«Мифология власти одновременно создаёт и богов-насильников, и богов-бунтарей» (Г. Башляр).

(Э. Юнг ("Жалоба, или Ночные размышления о жизни, смерти и бессмертии")

(Мальдорор (имя, которое можно перевести как "зоревое зло")

(также Люцифера у Гюго, ("Бог, конец Сатаны", 1823)

( лермонтовского Демона, падшего ангела Седара в "Падении ангела" (1838) Ламартина)

Мальдорор неудержим в праведном восстании против дурного Творца и его мерзостного творения. Бог в "Песнях Мальдорора" — "самодовольный кретин", создавший человека не только для того, чтобы наслаждаться его страданиями ("я потому вас истязаю, что ваши муки — мне отрада", II, 8), но и для того, чтобы он, растленный и жестокосердный, сам себя истязал. Человек — "образ Божий" под стать своему создателю, и потому они оба заслуживают лишь поношения и праведной мести, которой и упивается Мальдорор. Увидев Творца-антропофага, герой испытал "боль и жалость, вызванные ощущением величайшей несправедливости", а вслед за тем "бешеную ярость" — "разве не достойно ее жестокое чудовище, чьи очерствевшие дети способны лишь изрыгать хулу да изощряться в злодеяньях?" (II, 8). "Пинать, дразнить, язвить тебя, о человек, тебя, хищная тварь, тебя и твоего Творца, за то, что породил такую скверну, — лишь в этом суть моей поэзии" (II, 4). Но к богоборчеству, этому общему месту романтической литературы, добавляется и другое: человек — не только озлобленное творение злобного Бога, он и его жертва, беззащитная и несчастная, достойная не только проклятий, но и сочувствия. Отсюда, с одной стороны, — образы безвинных страдальцев вроде одинокого ребенка, пытающегося догнать ночной омнибус (III, 4), а с другой — мотив неожиданного спасения и образ спасителя.

Если Мальдорор палач, то он же и жертва, поскольку его ненависть направлена не только на Творца и его творение, но и на самого себя. Отсюда — парадокс: чем больше герой сострадает человеку, тем нетерпимее становится к его порочности, принимаясь крушить все мироздание, включая и тех, ради кого он поднял мятеж: бунтуя против зла, он лишь умножает его, обозначая тем самым тупик, в который, будучи доведена до логического конца, заходит важнейшая романтическая мифологема — мифологема богоборчества.

(Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского.)

(неотрефлектированная симуляция – что такое «неотрефлектированный» - о подражании; что такое «объективировать», «антагонист», «литературный топос» ;)

(Sade, p. 186; Великовский С. И. На излете романтического бунтарства)

…певца "мировой благостыни, простертого в смиренном восторге перед совершенством жизнеустроения, от бытийных основ до мелочей быта". – тошнота; лизание задницы псевдогосподу, унижение и бога, и себя.

"Несчастье не в нас и не в прочих созданиях, оно — в Элохиме", С II.

…он коверкает и вспарывает не только штампы массового сознания, но и выстраданные мысли французских моралистов, с холодным энтузиазмом потешается как над обыденным здравым смыслом, так и над разумным человеческим духом, над классикой и над романтикой, над наукой и над философией, над любым автором, любым произведением, над всеми культурными формами, и причина заключается в том, что его реакция — это реакция неприятия любого культурного феномена и любого чужого слова просто за то, что они — чужие, готовые, экзистенциально не пережитые, за то, что они авторитарны и, отвердев в стереотипе, воплощают и навязывают чей-то чужой образ мира, а значит — таящуюся в нем чужую волю, чужую силу и чужую власть.

Известно, что сущность формы в том и состоит, что, изымая известный предмет, переживание или событие из бесконечного и незавершимого жизненного потока, овладевая ими, их о-формляя и о-граничивая, создавая их образ, любая форма объективирует и овеществляет изображаемое явление. Она подчиняет это явление авторской воле, заключающейся в том, чтобы придать изображаемому единство и завершенность, свойственную всякому обработанному предмету, однако тем самым форма как раз и осуществляет свою власть над предметом — она отказывает ему в полноте и непосредственности самообнаружения, отнимает право на свободное самораскрытие, ибо всякое "художественное завершение" по сути своей есть не что иное, как "разновидность насилия". Все исторически существовавшие и существующие художественные формы различаются лишь средствами и способами такого насилия, коль скоро они не могут, да и не желают отменять сам принцип власти, заложенный в форме как таковой. Вот почему любая установка жизни на "самовыражение", пытающаяся сбросить ярмо овеществляющей объективации, ведет к непримиримому конфликту с формой и далее — к мятежу против нее. (то, что близко, совершенно ясно; видимо, то, что называется «отрефлектированное»; осмыслено и сформулировано всегда ощутимое мною, да, изначальный конфликт; порой стремление к самовыражению и порой бегство от него, всё гораздо больше, чем это можно описать какой-либо формой, тем более стилизованной; язык философии наиболее широк)

(руссоизм, Верлен, Рембо, Барт P. Нулевая степень письма)

…Лотреамон способен говорить только на тех языках, которые сам же и передразнивает, и передразнивает он именно те языки, на которых только и способен говорить. Он волен как угодно отстраняться от этих языков, но радикально освободиться от них ему не дано. Он — пленник литературной тюрьмы, в бешенстве бросающийся на ее стены, но он же — ее нахлебник и паразит, и нет ничего удивительного в том, что его отчаянный в своем бессилии бунт непрерывно балансирует на грани между лихорадочным весельем и холодноватой ожесточенностью. (я способен видеть лишь те уровни и существовать лишь в тех формах, которые сам же и отрицаю, и отрицаю лишь те известные мне уровни и формы, которые могу видеть и в которых могу существовать. я волен как угодно отстраняться от них, но радиально освободиться мне не дано. я – пленник бытийной тюрьмы, в бешенстве бросающийся на её стены, но я же – её нахлебник и паразит, и нет ничего удивительного в том, что мой отчаянный в своём бессилии бунт&hellip ;)

(культура контестации)

Обещаю, две жадных дырки на гнусной твоей роже, уродина, будут удовлетворены сполна, если только ты не поленишься три тысячи раз подряд вдохнуть зловоние нечистой совести Всевышнего! На свете нет ничего, столь благоуханного, так что твой нос-гурман, вкусив сей аромат, замрет в немом экстазе, как ангелы на благодатных небесах.

Что такое добро и что такое зло! Быть может, это проявления одной и той же неутолимой страсти к совершенству, которого мы пытаемся достичь любой ценой, не отвергая даже самых безумных средств, и каждая попытка заканчивается, к нашей ярости, признанием собственного бессилия.

…спиною к свету, не отрывая глаз от темных недр, я упиваюсь отчаянием, словно терпким вином, и что есть силы раздираю собственную грудь. Но нет, я не безумен! Нет, я не единственный страдалец! Нет, я все еще дышу!

Нет, я не в силах продолжать, слезы застилают глаза, ибо чувствую: настало время вернуться в грубый мир людей… но делать нечего! Соберемся же с духом и, как велит долг, свершим предначертанный нам земной путь.

Если же закрадется нам в душу дерзкая гордыня, мы тотчас же с презреньем отбросим ее прочь, как горький плод, и, не дрогнув, принесем Тебе в жертву.

Знать, сила, которой наделили его духи ада или, вернее, какую он черпает в себе самом, не мнима…

Отринь же пагубные мысли, обратившие сердце твое в пепел. Твой рассудок поражен недугом, тем более страшным, что ты его не видишь и, когда из твоих уст исторгаются безумные, хотя и дышащие сатанинскою гордыней речи, полагаешь, что в них выражается твоя природная сущность. За свою жизнь ты произнес таких речей без счета, несчастный ты безумец! Жалкий остов бессмертного ума, некогда сотворенного Господом с великою любовью! […] Коль скоро все здесь тебе не по нраву, отправляйся туда, откуда пришел. […] Известно же, что в надзвездных сферах есть миры куда обширней нашего, там обитают духи, чьи ум и знанья далеко превосходят наше скудное разумение. Вот туда и держи путь! Оставь нашу землю, где все так зыбко и шатко, прояви наконец свою божественную суть, которая дотоле оставалась втуне, и вознесись, да поскорее, в свою стихию…

…решительно ступая, устремилась к черным безднам и тайным извилинам душ.

Человек либо прыгает, либо не прыгает.

С. Кушница: Введенский женский монастырь. С.Приборжавское: Приборжавский Свято-Серафимовский женский монастырь. С.Дубровка: Свято-Иоанно-Предтеченский женский монастырь.

Если Бог желает предотвратить зло, но не может этого сделать, тогда он бессилен.
Если он мог бы это сделать, но не хочет, тогда он исполнен злобы.
Если он имеет как силу, так и желание, то откуда берется зло?
Если же он не имеет ни силы, ни желания - тогда за что называть его Богом?

Эпикур

– Братья русские! Здравствуйте! – Как она узнала, что мы из России, неизвестно.

– Здравствуйте, бабушка!

– Як вас звати? Я за вас помолюсь.

– Бабушка, помолитесь лучше за Россию, пожалуйста.

– За Россию я всегда молюсь…

I

Тогда он был честный, самоотверженный юноша, готовый отдать себя на всякое доброе дело, — теперь он был развращенный, утонченный эгоист, любящий только свое наслаждение. Тогда мир Божий представлялся ему тайной, которую он радостно и восторженно старался разгадывать, — теперь все в этой жизни было просто и ясно и определялось теми условиями жизни, в которых он находился. Тогда нужно и важно было общение с природой и с прежде него жившими, мыслящими и чувствовавшими людьми (философия, поэзия), — теперь нужны и важны были человеческие учреждения и общение с товарищами. Тогда женщина представлялась таинственным и прелестным, именно этой таинственностью прелестным существом, — теперь значение женщины, всякой женщины, кроме своих семейных и жен друзей, было очень определенное: женщина была одним из лучших орудий испытанного уже наслаждения. Тогда не нужно было денег и можно было не взять и третьей части того, что давала мать, можно было отказаться от имения отца и отдать его крестьянам, — теперь же недоставало тех тысячи пятисот рублей в месяц, которые давала мать, и с ней бывали уже неприятные разговоры из-за денег. Тогда своим настоящим я он считал свое духовное существо, — теперь он считал собою свое здоровое, бодрое, животное я.

И вся эта страшная перемена совершилась с ним только оттого, что он перестал верить себе, а стал верить другим. Перестал же он верить себе, а стал верить другим потому, что жить, веря себе, было слишком трудно: веря себе, всякий вопрос надо решать всегда не в пользу своего животного я, ищущего легких радостей, а почти всегда против него; веря же другим, решать нечего было, все уже было решено, и решено было всегда против духовного и в пользу животного я. Мало того, веря себе, он всегда подвергался осуждению людей, — веря другим, он получал одобрение людей, окружающих его.

Так, когда Нехлюдов думал, читал, говорил о Боге, о правде, о богатстве, о бедности, — все окружающие его считали это неуместным и отчасти смешным, и мать и тетка его с добродушной иронией называли его notre cher philosophe; когда же он читал романы, рассказывал скабрезные анекдоты, ездил во французский театр на смешные водевили и весело пересказывал их, — все хвалили и поощряли его. Когда он считал нужным умерять свои потребности и носил старую шинель и не пил вина, все считали это странностью и какой-то хвастливой оригинальностью, когда же он тратил большие деньги на охоту или на устройство необыкновенного роскошного кабинета, то все хвалили его вкус и дарили ему дорогие вещи. Когда он был девственником и хотел остаться таким до женитьбы, то родные его боялись за его здоровье, и даже мать не огорчилась, а скорее обрадовалась, когда узнала, что он стал настоящим мужчиной и отбил какую-то французскую даму у своего товарища. Про эпизод же с Катюшей, что он мог подумать жениться на ней, княгиня-мать не могла подумать без ужаса.

Точно так же, когда Нехлюдов, достигнув совершеннолетия, отдал то небольшое имение, которое он наследовал от отца, крестьянам, потому что считал несправедливым владенье землею, — этот поступок его привел в ужас его мать и родных и был постоянным предметом укора и насмешки над ним всех его родственников. Ему не переставая рассказывали о том, что крестьяне, получившие землю, не только не разбогатели, но обеднели, заведя у себя три кабака и совершенно перестав работать. Когда же Нехлюдов, поступив в гвардию, с своими высокопоставленными товарищами прожил и проиграл столько, что Елена Ивановна должна была взять деньги из капитала, она почти не огорчилась, считая, что это естественно и даже хорошо, когда эта оспа прививается в молодости и в хорошем обществе.

Сначала Нехлюдов боролся, но бороться было слишком трудно, потому что все то, что он, веря себе, считал хорошим, считалось дурным другими, и, наоборот, все, что, веря себе, он считал дурным, считалось хорошим всеми окружающими его. И кончилось тем, что Нехлюдов сдался, перестал верить себе и поверил другим. И в первое время это отречение от себя было неприятно, но продолжалось это неприятное чувство очень недолго, и очень скоро Нехлюдов, в это же время начав курить и пить вино, перестал испытывать это неприятное чувство и даже почувствовал большое облегчение.

II

— Какая наша жизнь! Самая плохая наша жизнь, - как будто с удовольствием, нараспев протянул словоохотливый старик.

III

… этой прекрасной, отвратительной и страшной страстью. Эта, уличная женщина, - вонючая, грязная вода, которая предлагается тем, у кого жажда сильнее отвращения; та, в театре, - яд, который незаметно отравляет всё, во что попадает. […] Отвратительна животность зверя в человеке, но когда она в чистом виде, ты с высоты своей духовной жизни видишь и презираешь её, пал ли, или устоял, ты остаёшься тем, чем был; но когда это же животное скрывается под мнимо эстетической, поэтической оболочкой и трубет перед собой преклонения, тогда, обоготворяя животное, ты весь уходишь в него, не различая уже хорошего от дурного.

IV

— Я понимаю, но жизнь…

— Что жизнь?

— Требует другого.

— Ничего не требует, кроме того, чтобы мы делали, что должно.

V

Может быть, и нужно укладывать камнями выемки, но грустно смотреть на эту лишённую растительности землю, которая бы могла родить хлеб, траву, кусты, деревья, как те, которые виднеются вверху выемки.То же самое и с людьми, - думал Нахлюдов, - может быть, и нужны эти губернаторы, смотрители, городовые, но ужасно видеть людей, лишённых главного человеческого свойства - любви и жалости друг к другу.

Всё дело в том, - думал Нахлюдов, - что люди эти признают законом то, что не есть закон, и не признают законом то, что есть вечный, неизменный, неотложный закон, самим богом написанный в сердцах людей. От этого-то мне и бывает так тяжело с этими людьми, - думал Нехлюдов. - Я просто боюсь их. И действительно, люди эти страшны. Страшнее разбойников. Разбойник всё-таки может пожалеть - эти же не могут пожалеть: они застрахованы от жалости, как эти камни от растительности. Вот этим-то они и ужасны. Говорят, ужасны Пугачёвы, Разины. Эти в тысячу раз ужаснее, - продолжал он думать. - Если бы была задана психологическая задача: как сделать так, чтобы люди нашего времени, христиане, гуманные, просто добрые люди, совершали самые ужасные злодейства, не чувствуя себя виноватыми, то возможно только одно решение: надо, чтобы было то самое, что есть, надо, чтобы эти люди были губернаторами, смотрителями, офицерами, полицейскими, то есть, чтобы, во-первых, были уверены, что есть такое дело, называемое государственной службой, при котором можно обращаться с людьми, как с вещами, без человеческого, братского отношения к ним, а во-вторых, чтобы люди этой самой государственной службой были связаны так, чтобы ответственность за последствия их поступков с людьми не падала ни на кого отдельно. Вне этих условий нет возможности в наше время совершения таких ужасных дел, как те, которые я видел нынче. Всё дело в том, что люди думают, что есть положения, в которых можно обращаться с человеком без любви, а таких положений нет. С вещами можно обращаться без любви: можно рубить деревья, делать кирпичи, ковать железо без любви; но с людьми нельзя обращаться без любви, так же как нельзя обращаться с пчёлами без осторожности. Таково свойство пчёл. Если станешь обращаться с ними без осторожности, то им повредишь и себе. То же и с людьми. И это не может быть иначе, потому что взаимная любовь между людьми есть основной закон жизни человеческой. Правда, что человек не может заставить себя любить, как он может заставить себя работать, но из этого не следует, что можно обращаться с людьми без любви, особенно если чего-нибудь требуешь от них. Не чувствуешь любви к людям - сиди смирно, - думал Нехлюдов, обращаясь к себе, - занимайся собой, вещами, чем хочешь, но только не людьми. Как есть можно без вреда и с пользой только тогда, когда хочется есть, так и с людьми можно обращаться с пользой и без вреда только тогда, когда любишь. Только позволь себе обращаться с людьми без любви, как ты вчера обращался с зятем, и нет пределов жестокости и зверства по отношению других людей, как это я видел сегодня, и нет пределов страдания для себя, как я узнал это из всей своей жизни. Да, да, это так, - думал Нехлюдов. - Это хорошо, хорошо!" - повторял он себе, испытывая двойное наслаждение - прохлады после мучительной жары и сознания достигнутой высшей ступени ясности в давно уже занимающем его вопросе.

VI

… если бы у него была другая жизнь, он её употребил бы на то же самое - на разрушение того порядка вещей, при котором возможно было то, что он видел.

VII

Он вырвал бы весь ум, все способности у других людей, только бы они не мешали проявлению его способностей. Он относился хорошо только к людям, поклонявшимся ему.

VIII

… это был такой человек, которых, как наш швейцар говорил, мало земля родит … Да… это был весь хрустальный человек, всего насквозь видно. Да… он не то что солгать - не мог притворяться. Не то что тонкокожий, он точно весь был ободранный, и все нервы наружу. Да… сложная, богатая натура, не такая… Ну, да что говорить!.. - Он помолчал. - Мы спорим, что лучше, - злобно хмурясь, сказал он, - прежде образовать народ, а потом изменить формы жизни, или прежде изменить формы жизни, и потом - как бороться: мирной пропагандой, террором? Спорим, да. А они не спорят, они знают своё дело, им совершенно всё равно, погибнут, не погибнут десятки, сотни людей, да каких людей! Напротив, им именно нужно, чтобы погибли лучшие. Да, Герцен говорил, что, когда декабристов вынули из обращения, понизили общий уровень. Ещё бы не понизили! Потом вынули из обращения самого Герцена и его сверстников. Теперь Неверовых…

— Всех не уничтожат, - своим бодрым голосом сказал Набатов. - Всё на развод останутся.

— Нет, не останутся, коли мы будем жалеть их, - возвышая голос и не давая перебить себя, сказал Крыльцов. […] Не то мы делали, нет, не то. Не рассуждать, а всем сплотиться… и уничтожить их. Да.

— Да ведь они тоже люди, - сказал Нехлюдов.

— Нет, это не люди, - те, которые могут делать то, что они делают… Нет, вот, говорят, бомбы выдумали и баллоны. Да, подняться на баллоне и посыпать их, как клопов, бомбами, пока выведутся… Да. Потому что… - начал было он, но, весь красный, вдруг ещё сильнее закашлялся, и кровь хлынула у него изо рта.

IX

На дворе вызвездило.

X

- А ты какой, дедушка, веры? – спросил немолодой уже человек, с возом стоявший у края парома.

- Никакой веры у меня нет. Потому никому я, никому не верю, окроме себе, - так же быстро и решительно ответил старик.

- Да как же себе верить? – сказал Нехлюдов, вступая в разговор. – Можно ошибиться.

- Ни в жизнь, - тряхнув головой, решительно отвечал старик.

- Так отчего же разные веры есть? – спросил Нехлюдов.

— Оттого и разные веры, что людям верят, а себе не верят. И я людям верил и блудил, как в тайге; так заплутался, что не чаял выбраться. И староверы, и нововеры, и субботники, и хлысты, и поповцы, и беспоповцы, и австрияки, и молокане, и скопцы. Всякая вера себя одна восхваляет. Вот все и расползлись, как кутята слепые. Вер много, а дух один. И в тебе, и во мне, и в нём. Значит, верь всяк своему духу, и вот будут все соединены. Будь всяк сам себе, и все будут заедино.

[…]

- Что же, вы давно так исповедуете? – спросил его Нехлюдов.

- Я-то? Давно уж. Уж они меня двадцать третий год гонят.

- Как гонят?

- Как Христа гнали, так и меня гонят. Хватают да по судам, по попам – по книжникам, по фарисеям и водят; в сумасшедший дом сажали. Да ничего мне сделать нельзя, потому я слободен. «Как, говорят, тебя зовут?» Думают, я звание какое приму на себя. Да я не принимаю никакого. Я от всего отрёкся: нет у меня ни имени, ни места, ни отечества, - ничего нет. Я сам себе. Зовут как? Человеком. «А годов сколько?» Я, говорю, не считаю, да и счесть нельзя, потому что я всегда был, всегда и буду. «Какого, говорят, ты отца, матери?» Нет, говорю, у меня ни отца, ни матери, окроме бога и земли. Бог – отец, земля – мать. «А царя, говорят, признаёшь?» Отчего не признавать? Он себе царь, а я себе царь. «Ну, говорят, с тобой разговаривать». Я говорю: я и не прошу тебя со мной разговаривать. Так и мучают.

…и ему уже казалось, что он худее и слабее, незначительнее всех, что всё то, что было, ушло куда-то очень-очень далеко и уже более не повторится, не будется продолжаться.

"Как хорошо! - думал он. - Как хорошо!"