холод

обилие насекомых, злоба лесорубов, ветки сломаны детьми и даже птицы больше не въют гнезда. добродетель успел собрать плоды и теперь срезает загрубелую кожуру стружками меди (похоже, он не знает, что искры могут сжечь весь сад).

легкие забиты гнилыми корнями, которые не оставляют места на еще один вдох, и лишь ты можешь вновь заставить деревья цвести, но я знаю, ты не станешь.

сны утомляют. каждый раз одно и то же: странные подземелья, из которых нет выхода и загадочные люди, от которых не сбежать; заброшенные школы и ненавистные мне одноклассники; деформации костей и безразличие любимых; и змеизмеизмеи.

остаточное послевкусие не дает покоя, впрочем что то важное зачастую отвергается памятью, а осознание сокрытого происходит чересчур поздно.

как будто силы на исходе. просыпаюсь, чтобы сразу же разрыдаться, покурить и обратно спать. принимать решения стало еще сложнее, чем отличать правду от лжи.

почему ты совсем обо мне не заботишься?

запоздалая реакция на тепло и холод.
туман, от которого кожа слезала с меня словно воск - рассеялся (между этим кто-то беспощадно тушил мои внутренности прямо из огнетушителя), но я по-прежнему не вижу ничего впереди.
живу одна в своей конуре, а все как и пять лет назад - громко включаю пост-панк и кричу в подушку, но это ведь лучше, чем обнаружить себя бегущей в слезах за десяток кварталов от дома, да ?

все прожитые дни оказались обманом и в одно мгновенье разбилось не одно сердце. прискорбно, что я не выросла с волками.

Даже если я буду каждое утро твердить себе: я храбрая, я не боюсь, – я смогу стать храброй, но эта храбрость будет под стать тому, что я понимаю под ней в своем нынешнем несовершенстве, и, следовательно, не выйдет за пределы этого несовершенства.

— Симона Вейл "Тяжесть и благодать"