WildWild

СТИХИ ОТКАЗА

Нет — сильным мужчинам в одной рубашке шагающим через мою кухню страстно и тупо. Нет — мне свернувшейся-как-котёнок вокруг спящего ребёнка и соблазнительно улыбающейся. Нет — коротким юбкам, нет — длинным вздохам; я не буду глядеть, после того, как дочитаю стихи, понял ли ты их. Нет — уютным патио, передним дворам, мои кошки никогда не растолстеют. Никто не налепит моё лицо на футболку; я могу никогда не научиться пользоваться косметикой. Не хочу сидеть неподвижно в машине, когда кто-то другой за рулём. Нет — кругам, по которым ходишь. Нет — шахматному линолеуму. Нет. Нет — посудомоечной машине (да и стиральная — маловероятна). Нет — цветам, милым ножкам, заунывным поэмам о свадьбе. Ветер — это как люди, и мои стихи — море. Дети — как трава на холмах, они пускают корни. Или как лес. Они не приходят и не уходят. Нет — радуге. Только пеликаны, неловко барахтающиеся в надежде на ту самую Большую Рыбу. Ты можешь спорить, я не буду задумчивой, пусть оно проходит подумаем позже, на что могло быть похоже. Мои воспоминания проходят рядом. И сейчас я не слишком уверена в том, кто что кому сделал. Что мы сделали не так. Но я сожгла рукопись, в которой встретила твои глаза и улыбку.

• Дайана Ди Прима

*** Только пепел знает, что значит сгореть дотла. Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперёд: не всё уносимо ветром, не всё метла, широко забирая по двору, подберёт. Мы останемся смятым окурком, плевком, в тени под скамьёй, куда угол проникнуть лучу не даст, и слежимся в обнимку с грязью, считая дни, в перегной, в осадок, в культурный пласт. Замаравши совок, археолог разинет пасть отрыгнуть; но его открытие прогремит на весь мир, как зарытая в землю страсть, как обратная версия пирамид. "Падаль", выдохнет он, обхватив живот, но окажется дальше от нас, чем земля от птиц. Потому что падаль - свобода от клеток, свобода от целого: апофеоз частиц.
1986

Заглянем в лицо трагедии. Увидим ее морщины, ее горбоносый профиль, подбородок мужчины. Услышим ее контральто с нотками чертовщины: хриплая ария следствия громче, чем писк причины. Здравствуй, трагедия! Давно тебя не видали. Привет, оборотная сторона медали. Рассмотрим подробно твои детали. Заглянем в ее глаза! В расширенные от боли зрачки, наведенные карим усильем воли как объектив на нас -- то ли в партере, то ли дающих, наоборот, в чьей-то судьбе гастроли. Добрый вечер, трагедия с героями и богами, с плохо прикрытыми занавесом ногами, с собственным именем, тонущим в общем гаме. Вложим ей пальцы в рот с расшатанными цингою клавишами, с воспаленным вольтовою дугою небом, заплеванным пеплом родственников и пургою. Задерем ей подол, увидим ее нагою. Ну, если хочешь, трагедия, -- удиви нас! Изобрази предательство тела, вынос тела, евонный минус, оскорбленную невинность. Прижаться к щеке трагедии! К черным кудрям Горгоны, к грубой доске с той стороны иконы, с катящейся по скуле, как на Восток вагоны, звездою, облюбовавшей околыши и погоны. Здравствуй, трагедия, одетая не по моде, с временем, получающим от судьи по морде. Тебе хорошо на природе, но лучше в морге. Рухнем в объятья трагедии с готовностью ловеласа! Погрузимся в ее немолодое мясо. Прободаем ее насквозь, до пружин матраса. Авось она вынесет. Так выживает раса. Что нового в репертуаре, трагедия, в гардеробе? И -- говоря о товаре в твоей утробе -- чем лучше роль крупной твари роли невзрачной дроби? Вдохнуть ее смрадный запах! Подмышку и нечистоты помножить на сумму пятых углов и на их кивоты. Взвизгнуть в истерике: "За кого ты меня принимаешь!" Почувствовать приступ рвоты. Спасибо, трагедия, за то, что непоправима, что нет аборта без херувима, что не проходишь мимо, пробуешь пыром вымя. Лицо ее безобразно! Оно не прикрыто маской, ряской, замазкой, стыдливой краской, руками, занятыми развязкой, бурной овацией, нервной встряской. Спасибо, трагедия, за то, что ты откровенна, как колуном по темени, как вскрытая бритвой вена, за то, что не требуешь времени, что -- мгновенна. Кто мы такие, не-статуи, не-полотна, чтоб не дать свою жизнь изуродовать бесповоротно? Что тоже можно рассматривать как приплод; но что еще интереснее, ежели вещь бесплотна. Не брезгуй ею, трагедия, жанр итога. Как тебе, например, гибель всего святого? Недаром тебе к лицу и пиджак, и тога. Смотрите: она улыбается! Она говорит: "Сейчас я начнусь. В этом деле важней начаться, чем кончиться. Снимайте часы с запястья. Дайте мне человека, и я начну с несчастья". Давай, трагедия, действуй. Из гласных, идущих горлом, выбери "ы", придуманное монголом. Сделай его существительным, сделай его глаголом, наречьем и междометием. "Ы" -- общий вдох и выдох! "Ы" мы хрипим, блюя от потерь и выгод либо -- кидаясь к двери с табличкой "выход". Но там стоишь ты, с дрыном, глаза навыкат. Врежь по-свойски, трагедия. Дави нас, меси как тесто. Мы с тобою повязаны, даром что не невеста. Плюй нам в душу, пока есть место и когда его нет! Преврати эту вещь в трясину, которой Святому Духу, Отцу и Сыну не разгрести. Загусти в резину, вкати ей кубик аминазину, воткни там и сям осину: даешь, трагедия, сходство души с природой! Гибрид архангелов с золотою ротой! Давай, как сказал Мичурину фрукт, уродуй. Раньше, подруга, ты обладала силой. Ты приходила в полночь, махала ксивой, цитировала Расина, была красивой. Теперь лицо твое -- помесь тупика с перспективой. Так обретает адрес стадо и почву -- древо. Всюду маячит твой абрис -- направо или налево. Валяй, отворяй ворота хлева. 1991

Церковь в Овер-сюр-Уаз,

1890 Музей д'Орсе, Париж

"Вы верно, еще не познали до конца, какая это смертная тоска. От вас требуют, чтобы вы делали тысячу каких-то ненужных вещей только потому, что так делалось всегда. И по той же причине тысячу совершенно безвредных вещей вам делать не дозволяется. А сколько при этом всевозможных нелепостей!"

- Ретт Батлер