my slough

горячий чай не всегда согревает. зачастую он становится возбудителем боли, поднимая ее с самого дна сознания. я ненавижу такие вечера потому, что стоит углубиться и всегда найдешь тысячи подтверждений. как же легко разбиться, едва собравшись воедино.

я просижу до трех. напьюсь, пожалуй.

…

чая.

я прошу лишь о том, если я все же умру раньше вас, чтобы вы меня кремировали. кремировали и развеяли прах. просто нет никакого желания гнить в сырой земле несколько сотен лет. да и чтобы приходить некуда было.

почти начало августа. что-то рождается, возникает внутри меня. что-то совсем несбывшееся, неосуществимое, но крайне желаемое. толпы людей вокруг, но никого рядом. и никогда не была настолько рада этому. то, чего безумно ждешь всегда приходит неожиданно, будто сваливается на голову.

один год. кажется, здесь начинается совершенно другой отчет. последний год. как последняя битва, но я одержу победу.

вот и пора возвращаться к белинде, анту и волшебнику. все это будет очень в тему.

и да, завтра месяц, как мы не виделись.

Когда Стивен уходит, Грейс хватает инерции продержаться двенадцать дней.
Она даже смеется – мол, Стиви, это идиотизм, но тебе видней.
А потом небеса начинают гнить и скукоживаться над ней.
И становится все темней.

Это больше не жизнь, констатирует Грейс, поскольку товаровед:
Безнадежно утрачивается форма, фактура, цвет;
Ни досады от поражений, ни удовольствия от побед.
Ты куда ушел-то, кретин, у тебя же сахарный диабет.
Кто готовит тебе обед?

Грейси продает его синтезатор – навряд ли этим его задев или отомстив.
Начинает помногу пить, совершенно себя забросив и распустив.
Все сидит на крыльце у двери, как бессловесный большой мастиф,
Ждет, когда возвратится Стив.

Он и вправду приходит как-то – приносит выпечки и вина.
Смотрит ласково, шутит, мол, ну кого это ты тут прячешь в шкафу, жена?
Грейс кидается прибираться и мыть бокалы, вся напряженная, как струна.
А потом начинает плакать – скажи, она у тебя красива? Она стройна?
Почему вы вместе, а я одна?..

Через год Стивен умирает, в одну минуту, "увы, мы сделали, что смогли".
Грейси приезжает его погладить по волосам, уронить на него случайную горсть земли.
И тогда вообще прекращаются буквы, цифры, и наступают одни нули.

И однажды вся боль укладывается в Грейс, так, как спать укладывается кот.
У большой, настоящей жизни, наверно, новый производитель, другой штрих-код.
А ее состоит из тех, кто не возвращается ни назавтра, ни через год.
И небес, работающих
На вход.

Вера Полозкова

Что тебе рассказать? Не город, а богадельня.
Всякий носит себя, кудахтая и кривясь.
Спорит ежеутренне, запивает еженедельно,
Наживает долги за свет, интернет и связь.
Моя нежность к тебе живет от тебя отдельно,
И не думаю, что мне стоит знакомить вас.

В моих девочках испаряется спесь и придурь,
Появляется чувство сытости и вины.
Мои мальчики пьют, воюют и делят прибыль –
А всё были мальчишки, выдумщики, вруны;
Мое сердце решает, где ему жить, и выбор,
Как всегда, не в пользу твоей страны.

Мне досталась модель оптического девайса,
Что вживляешь в зрачок – и видишь, что впереди.
Я душа молодого выскочки-самозванца,
Что приходит на суд нагая, с дырой в груди,
«нет, не надо все снова, Господи, Господиии».
Бог дает ей другое тело – мол, одевайся,
Подбирай свои сопли и уходи.

Вера Полозкова

Когда миссис Корстон встречает во сне покойного сэра Корстона,
Она вскакивает, ищет тапочки в темноте, не находит, черт с ними,
Прикрывает ладонью старушечьи веки черствые
И тихонько плачет, едва дыша.

Он до старости хохотал над ее рассказами; он любил ее.
Все его слова обладали для миссис Корстон волшебной силою.
И теперь она думает, что приходит проведать милую
Его тучная обаятельная душа.

Он умел принимать ее всю как есть: вот такую, разную
Иногда усталую, бесполезную,
Иногда нелепую, несуразную,
Бестолковую, нелюбезную,
Безотказную, нежелезную;
Если ты смеешься, – он говорил, – я праздную,
Если ты горюешь – я соболезную.
Они ездили в Хэмпшир, любили виски и пти шабли.
А потом его нарядили и погребли.

Миссис Корстон знает, что муж в раю, и не беспокоится.
Там его и найдет, как станет сама покойницей.
Только что-то гнетет ее, между ребер колется,
Стоит вспомнить про этот рай:

Иногда сэр Корстон видится ей с сигарой и «Джонни Уокером»,
Очень пьяным, бессонным, злым, за воскресным покером.
«Задолжал, вероятно, мелким небесным брокерам.
Говорила же – не играй».

Вера Полозкова

десь мы расстанемся. лишнего не люблю.
навестишь каким-нибудь теплым антициклоном.
мы ели сыр, запивали его крепленым,
скидывались на новое по рублю.
больше мы не увидимся.
я запомню тебя влюбленным,
восемнадцатилетним, тощим и во хмелю.

знали только крайности, никаких тебе середин.
ты хорошо смеялся. я помню эти
дни, когда мы сидели на факультете
на обшарпанных подоконниках, словно дети,
каждый сам себе плакальщик, сам себе господин.
мы расстанемся здесь.
ты дальше пойдешь один.

не приеду отпеть. тут озеро и трава,
до машины идти сквозь заросли, через насыпь.
я не помню, как выживается в восемнадцать.
я не знаю, как умирается в двадцать два.
до нескорого. за тобой уже не угнаться.
я гляжу тебе вслед, и кружится голова.

Вера Полозкова

Вот был город как город, а стал затопленный батискаф,
Словно все тебя бросили, так и не разыскав,
Пожила, а теперь висишь как пустой рукав
У калеки-мальчика в переходе.

Да никто к тебе не приедет, себе не лги.
У него поезд в Бруклин, а у тебя долги,
И пальцы дрожат застегивать сапоги
Хоть и неясно, с чего бы вроде.

Дело не в нем, это вечный твой дефицит тепла,
Стоит обнять, как пошла-поехала-поплыла,
Только он же скала, у него поважней дела,
Чем с тобой тетешкаться, лупоглазой;

То была ведь огнеупорная, как графит,
А теперь врубили внутри огромный такой софит,
И нутро просвечивает нелепо, и кровь кипит,
Словно Кто-то заходит, смотрит и возопит:
«Эй, ты что тут разлегся, Лазарь?..»

Полно, деточка, не ломай о него ногтей.
Поживи для себя, поправься, разбогатей,
А потом найди себе там кого-нибудь без затей,
Чтоб варить ему щи и рожать от него детей,
А как все это вспомнишь – сплевывать и креститься.

Мол, был месяц, когда врубило под тыщу вольт,
Такой мальчик был серафический, чайльд-гарольд,
Так и гладишь карманы с целью нащупать кольт,
Чтоб когда он приедет,
было чем
угоститься.

Вера Полозкова

ладно, ладно, давай не о смысле жизни, больше вообще ни о чем таком
лучше вот о том, как в подвальном баре со стробоскопом под потолком пахнет липкой самбукой и табаком
в пятницу народу всегда битком
и красивые, пьяные и не мы выбегают курить, он в ботинках, она на цыпочках, босиком
у нее в руке босоножка со сломанным каблуком
он хохочет так, что едва не давится кадыком

черт с ним, с мироустройством, все это бессилие и гнилье
расскажи мне о том, как красивые и не мы приезжают на юг, снимают себе жилье,
как старухи передают ему миски с фруктами для нее
и какое таксисты бессовестное жулье
и как тетка снимает у них во дворе с веревки свое негнущееся белье,
деревянное от крахмала
как немного им нужно, счастье мое
как мало

расскажи мне о том, как постигший важное – одинок
как у загорелых улыбки белые, как чеснок,
и про то, как первая сигарета сбивает с ног,
если ее выкурить натощак
говори со мной о простых вещах

как пропитывают влюбленных густым мерцающим веществом
и как старики хотят продышать себе пятачок в одиночестве,
как в заиндевевшем стекле автобуса,
протереть его рукавом,
говоря о мертвом как о живом

как красивые и не мы в первый раз целуют друг друга в мочки, несмелы, робки
как они подпевают радио, стоя в пробке
как несут хоронить кота в обувной коробке
как холодную куклу, в тряпке
как на юге у них звонит, а они не снимают трубки,
чтобы не говорить, тяжело дыша, «мама, все в порядке»;
как они называют будущих сыновей всякими идиотскими именами
слишком чудесные и простые,
чтоб оказаться нами

расскажи мне, мой свет, как она забирается прямо в туфлях к нему в кровать
и читает «терезу батисту, уставшую воевать»
и закатывает глаза, чтоб не зареветь
и как люди любят себя по-всякому убивать,
чтобы не мертветь

расскажи мне о том, как он носит очки без диоптрий, чтобы казаться старше,
чтобы нравиться билетёрше,
вахтёрше,
папиной секретарше,
но когда садится обедать с друзьями и предается сплетням,
он снимает их, становясь почти семнадцатилетним

расскажи мне о том, как летние фейерверки над морем вспыхивают, потрескивая
почему та одна фотография, где вы вместе, всегда нерезкая
как одна смс делается эпиграфом
долгих лет унижения; как от злости челюсти стискиваются так, словно ты алмазы в мелкую пыль дробишь ими
почему мы всегда чудовищно переигрываем,
когда нужно казаться всем остальным счастливыми,
разлюбившими

почему у всех, кто указывает нам место, пальцы вечно в слюне и сале
почему с нами говорят на любые темы,
кроме самых насущных тем
почему никакая боль все равно не оправдывается тем,
как мы точно о ней когда-нибудь написали

расскажи мне, как те, кому нечего сообщить, любят вечеринки, где много прессы
все эти актрисы
метрессы
праздные мудотрясы
жаловаться на стрессы,
решать вопросы,
наблюдать за тем, как твои кумиры обращаются в человеческую труху
расскажи мне как на духу
почему к красивым когда-то нам приросла презрительная гримаса
почему мы куски бессонного злого мяса
или лучше о тех, у мыса

вот они сидят у самого моря в обнимку,
ладони у них в песке,
и они решают, кому идти руки мыть и спускаться вниз
просить ножик у рыбаков, чтоб порезать дыню и ананас
даже пахнут они – гвоздика или анис –
совершенно не нами
значительно лучше нас.

Вера Полозкова

меня ломают и рушат самые близкие люди.

я больше не верю

мне никто никогда не дарил цветов.

и никто никогда мною не дорожил.

и никто никогда меня не берег.

и никто никогда меня не ценил.

только знаю, пусты эти ваши слова.

для себя самого себя сохранил.

свою сущность от вас уберег навсегда,

пусть и болью открыл и пред вами погиб.

я сумею молчать, растворяясь в пустых

серых крышах глухих столетних домов.

я сумею терпеть, погружаясь в туман

одиноких больных забытых мостов.

я только сейчас поняла

насколько ничтожно мало,

того времени, что осталось,

до того как я умерла.

насколько ничтожно мало,

чтобы ломать границы,

чтобы летать в столицу,

чтобы мечтам присниться,

преданным кораблю;

чтобы читать страницы

книг, приверженных морю,

чтобы дышать свободой

этих простор по утру.

как же ничтожно мало,

чтобы опять влюбиться,

бросится, разлучиться..

хватит. пора забыться

пожалуй, здесь замолчу.

можешь не сомневаться.

тебя я не позову.

ны выкрикну громко, не взвою, не зареву.

лишь прошепчу твое имя тонко.

поднимется ввысь размечется по ветру,

врежется в спину острым глухим осколком.

я не тебя люблю.

не вру/ не надеюсь/ не верю.

только.

все еще

почему-то

жду.

забери же меня с собой.

и желательно - навсегда.

пусть живет под кожей мороз.

пусть все знают, что так нельзя.

забери же меня с собой.

сквось столетия и моря.

нежной гладью твоих волос

задуши меня навсегда.

забери же меня с собой.

и молчи до последних дней.

я к тебе душою прирос

весь во власти теперь твоей.