ДУРНАЯ НАКЛОННОСТЬ

и ни к чему перечни этих взаимных обид

я могу провожать твои поезда и совсем не бежать за ними

ну, а если серьезно, то, я кажется, влип

с головой в твои письма, записи, точки, во все запятые

я разбиваюсь, море волнуется.

с кем ты и где ночевала ?

фонари, как назло, гаснут лишь на моей улице

ты меня любишь, правда ?

я по-тихому хлопну дверью,

ты только мне обещай

что я навсегда останусь первым

люблю, целую, прощай

… КОГДА я думаю о маленьких девушках, что только-только становятся большими (а это свершается вовсе не с боязливой медлительностью, но как-то внезапно), то поневоле представляю себе за их спинами море, или серьезную, бескрайнюю равнину, или вообще что-то такое, на что, в сущности, даже не смотришь, а лишь смутно ощущаешь — да и то лишь в часы тихой задумчивости. Тогда я вижу больших девушек точно такими же большими, как привык видеть маленьких девушек и девочек — крошечными; Бог знает почему мне вдруг хочется видеть их такими. На все есть своя причина. И все-таки лучшие вещи и события — это те, что обеими руками прикрывают свои причины, все равно, из скромности или потому, что не хотят выставлять их на обозрение.

Быть дерзким. Иметь собственное мнение. О том, что происходит.
Что красиво, удобно, искренне, вкусно, честно. И о том, что будет дальше.

Быть смелым. В суждениях и поступках.
Брать ответственность за то, что делаешь,
что думаешь, что говоришь.

Изменять мир. Каждый час.
Пусть даже по чуть-чуть.

Быть влюбленным. В день. В дело.
В момент, когда получается то,
куда вложил так много сил.

Быть рыжим.

Быть собой.

Бог

Правая рука, согнутая в локте, дактилирующая знак Б, выпрямляется так, что кончик указательного пальца спокойно движется вверх; глаза медленно поднимаются, губы артикулируют все слово.

ночные на кухне:

— хочешь поговорить?

— я не могу говорить и курить одновременно

Господи, я прошу не о чудесах и не о миражах, а о силе каждого дня. Научи меня искусству маленьких шагов. Сделай меня наблюдательным и находчивым, чтобы в пестроте будней вовремя останавливаться на открытиях и опыте, которые меня взволновали. Научи меня правильно распоряжаться временем моей жизни. Подари мне тонкое чутье, чтобы отличать первостепенное от второстепенного. Я прошу о силе воздержания и меры, чтобы я по жизни не порхал и не скользил, а разумно планировал течение дня, мог бы видеть вершины и дали, и хоть иногда находил бы время для наслаждения искусством. Помоги мне понять, иллюзии ничем не могут помочь. Ни воспоминания о прошлом, ни грёзы о будущем. Помоги мне быть здесь и сейчас и воспринять эту минуту как самую важную. Убереги меня от наивной веры, что все в жизни должно быть гладко. Подари мне ясное сознание того, что сложности, поражения, падения и неудачи являются лишь естественной составной частью жизни, благодаря которой мы растем и зреем. Напоминай мне, что сердце часто спорит с рассудком. Пошли мне в нужный момент кого-то, у кого хватит мужества сказать мне правду, но сказать ее любя! Я знаю, что многие проблемы решаются, если ничего не предпринимать, так научи меня терпению. Ты знаешь, как сильно мы нуждаемся в дружбе. Дай мне быть достойным этого самого прекрасного и нежного Дара Судьбы. Дай мне богатую фантазию, чтобы в нужный момент, в нужное время, в нужном месте, молча или говоря, подарить кому-то необходимое тепло. Сделай меня человеком, умеющим достучаться до тех, кто совсем «внизу». Убереги меня от страха пропустить что-то в жизни. Дай мне не то, чего я себе желаю, а то, что мне действительно необходимо. Научи меня искусству маленьких шагов.
А.Сент-Экзюпери

божебоже

Шел Жан Поль Сартр по улице И ТУТ ТАКОЙ АЛЬБЕР КАМЮ ПОДСКОЧИЛ ГОВОРИТ МОЛ НЕ ПО ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМУ ТЫ ЖИВЕШЬ И УЕБАЛ ЕГО УЖАСАМИ АБСУРДА

— Вот это мания величия. Да ведь вы-то разочаровывались только один сезон. Запели «Карманьолу», глядь, а вокруг сплошная Вандея. Скоро вам полегчает. С нами было другое. Сначала фашизм, хотя мы были в то время почти детьми, воспринимали его как сыщики-разбойники; тем не менее точка отсчета — судьбы храбрых — нами была от фашизма получена. Потом другая точка отсчета, Сопротивление, особенно для того, кто, как я, наблюдал его со стороны. Для нас Сопротивление стало такой же непреложностью, как путь злака, как коловращение времен года, как равноденствие… или солнцестояние, я всегда их путаю… Для одних существует Бог, для других рабочий класс, а для многих и то и другое. Как утешительно для интеллектуалов было знать, что существуют рабочие, красивые, здоровые, сильные и готовые перестроить мир. А потом — это, кстати, застали уже и вы — рабочие продолжали существовать, а рабочий класс не продолжал. Его, очевидно, убили в Венгрии. Появились вы. Для вас, наверное, все выглядело естественным и даже праздничным. Моему же возрасту казалось наоборот. Можете объяснять как вам угодно: сведение счетов, угрызение, раскаяние, регенерация. Мы потеряли время, между тем появились вы — носители энтузиазма, храбрости, самокритичности. Тогда мы, тридцатипяти-сорокалетние, испытали прилив надежды, пусть унизительной, но надежды. Мы возмечтали обучиться у вас, только что пришедших. Даже ценой того, чтобы все начинать с нуля. Мы перестали носить галстуки, мы выбросили приличные плащи и купили куртки на барахолке, и кое-кто из нас уволился с работы, чтобы не прислуживать классу хозяев…

Он закурил сигарету и притворился, что притворяется взволнованным — это был его способ выбираться из патетических положений.

— …в то время как вы сдали все, сразу на всех фронтах. Мы, с нашими искупительными паломничествами на Ардеатинские братские могилы, отказались сочинять рекламные лозунги для кока-колы, потому что были антифашистами. Мы согласились на пожизненное побирушничество у Гарамона, потому что книги, как минимум, демократичны. А вы с тех пор и по сегодняшний день придумываете как бы отомстить буржуям, которых вам не удалось повесить. Вы публикуете для них кассеты и буклеты, превращаете их в кретинов, сплавляете им свой подержанный дзен-буддизм, свои хипповые мотоциклы, в придачу с техруководствами по их самостоятельному, ха-ха, техобслуживанию. Вы перепродали нам по антикварным ценам ваши цитатники Мао и на эти средства стали устраивать балы новой культуры. И не постыдились. Мы же стыдимся всю жизнь. Вы нас обманули, вы не были носителями очищения, вы были носителями юношеской прыщевой сыпи. Вы нас стыдили за то, что у нас не хватило духу стать подпольщиками в Боливии. А сами придумали стрелять в спину мирным соотечественникам, шедшим домой с работы. За десять лет до того нам приходилось лгать, чтобы вас не сажали в тюрьмы. А потом вы лгали в свою очередь — чтобы сажать в тюрьмы ваших же друзей. Вот почему м

нижняя полка холодильника

мне 14 лет, я слушаю блок пати и фотографирую на конику-минолту, ношу жилетку в клеточку и не общаюсь со сверстниками. зато пишу рассказы об идеальных цитирую “арт-ориентированных” мальчиках.

мне вот-вот 20. я веду унылый блог и не умею убирать текст под кат. вуаля.

НИЖНЯЯ ПОЛКА ХОЛОДИЛЬНИКА.

Для М. П. П.

Пол всегда ложился поздно. Но сказать, что это как-то влияло на его внутреннею безмятежность, никак не получилось бы. Дело в том, что Пол привык так делать, а если он привыкал к чему-то, он никогда уже не изменял этому. Никогда. Так было, допустим, с тем, что он курил, сидя на окне. Даже спустя много лет, когда Пол уже бросил курить, он все равно каждый вечер забирался на подоконник и, свесив на улицу ноги, курил свои обычные недорогие сигареты.

Однажды, правда, во время этого ритуала произошел досадный случай, подоконник вмиг сал скользким, как кусок влажного мыла, и Пол соскользнул вниз. Но отнюдь не упал, а вдруг снова, после двухсекундного полета, оказался на том же подоконнике. С той же сигаретой. И будто бы ничего не произошло. Пол даже отказался в это поверить, но в четверг, снова сидя на подоконнике, он пережил то же самое. Теперь это случалось почти каждый день. Пол воспринял это с должным пониманием, и даже философски отнесся к своим выпадам из окна. В конце концов, так бывало, что происходит что-то из ряд вон выходящие, но потом ты привыкаешь к этому событию, если оно становиться постоянным.

В квартире Пола всегда звучала музыка, музыка, которую слушал он чуть ли не постоянно, так уж случилось. Пластинки валялись везде, даже на нижней полке холодильника. Его крикливая, как базарная тетка, мать каждое утро будила его страшными воплями с кухни, возвещавшие о виниле такой-то группы, и не дай Господь, она увидит ее снова, она тот час же вышвырнет из дома и сына и его поганые пластинки. Тогда Пол, сохраняя спокойствие и соблюдая все правила поведения, выходил на кухню в своей пижаме, которая росла по ходу того, как рос ее владелец, забирал все оказавшиеся в холодильнике на нижней полке диски и шел умываться. Но на следующее утро его мать снова обнаруживала в холодильнике его музыку. Она кричала, что проклинает весь мир из-за того, что нижняя полка выматывает ей нервы. Но все оставалось неизменным изо дня в день. Пол сам не мог понять, почему части его огромной коллекции появляются на нижней полке. Он даже сторожил ночь на пролет эту чертову морозилку овощей и мяса, но когда с утра пришла мать и открыла дверь, то с полным злобы лицом извлекла диск какой-то группы.

Отец Пола был таким же крикливым человеком, как и его мать. Два вечно взабаламошеных, недовольных жизнью и друг другом человека, ссорились всегда, исключая сон, справление необходимости и принятие ванны. В этом они и заключили смысл своего существования - вечные передряги друг с другом. Зачатие Пола, вероятно, происходило во время обсуждение того, что мать - жирная курица, а отец - тупой баран.

У курицы и барана родился мальчик. 24 сентября, когда за окном шумел проливной осенний дождь. Пол родился с открытыми черными глазами, не издав при этом ни одного крика. Пол рос, как растут все тихие мальчики. У него был один друг - говорящий заяц Тед, без рук и с красной лентой на шее. Полли нашел его под кроватью у родителей, когда в возрасте 4 лет полез туда проверять, живет ли там доброе чудище или нет. По вечерам он запирался в своей комнате и делился с Тедом впечатлениями от прогулки по Парку, от ужина у тети, о снах после обеда. Тед рассказывал ему, шагая маленькими вязаными лапками по кровати, все, что придумал сегодня, и как было бы хорошо, если бы Пол стал фотографом. Теду так нравились красивые картинки из журналов, которые он находил в комнате Пола, когда тому было 13.

Пол всегда был таким – тихий, но не угрюмый, а будто светящийся изнутри человек с живыми, чуть грустными, глазами, с прямыми каштановыми волосами и тихим, но уверенным голосом. Пол никогда не следил за модой и одевался так, как ему нравилось одеваться. Настало время, когда его стиль одежды стал очень модным, но тогда Пол и так уже оказался на виду, а в 16 лет он выглядел довольно странно в любом месте, где бы ни находился. Несмотря на это, мало кто его замечал, что ему казалось привычкой, а значит…

Когда Полу исполнилось 16 лет, и он перешел в новый класс в школе за три с половиной квартала от его дома, он первый раз узнал вкус ярости, который не понравился ему. Он шел вдоль по улице после прогулки в центре, где фотографировал людей, голубей, людей и голубей, небо и жестяные банки из под колы. Его настроение было таким, с каким он родился – тихим и будто бы несшим в себе прохладу дождя 24 сентября. Пол зашел в свой дом и услышал из ванной крики его родителей. Он так привык к этому, что мог бы не обратить внимание на слова и матери и отца о друг друге. Но, случилось так, что Пол скинул рваные кеды с ног и, зайдя в ванну, уставился на родителей черными глазами. Они в свою очередь на мгновение замолчали и посмотрели на него.

- Идите к черту, - сказал Пол и ушел проявлять фотографии.

Утром родителей не было и они никогда больше не появлялись. Только каждое утро его ждала чашка с холодным кофе на полочке у двери, да, пожалуй, сумка матери, не спеша, волочилась из кухни в их спальню и там исчезала. Других перемен Пол не испытал, он окончил школу и поступил в университет на факультет истории искусств. Он был так же одинок, как его друг заяц Тед. Но, как и зайца, его ничуть не огорчало одиночество. Он мог почесать пальцем в ухе и сочинять и исполнять матершинные песенки, все равно он был одинок ровно настолько, насколько его единственный друг. Его обществом тяготились все, но на выставках его работы пользовались популярностью. Он стоял в стороне и с прохладой наблюдал за зрителями его фотографий. Он был именно таким, не потому что был черств сердцем, а просто довольно уверенно полагал, что это единственный возможный вариант его жизни: курить на подоконнике, пить остывший кофе, сидя на полу в прихожей, и вытаскивать свои пластинки с нижней полки каждое утро.

До конца жизни он будет вспоминать этот день. Пол шел с работы в издательстве, под его ногами с глупым и неестественным звуком рушились тысячи снежинок, вечер скрасил снег в синий оттенок, а люди сидели у окон или у телевизоров и наслаждались тем, что сидят у окон или телевизоров. Лу шла навстречу…

- Привет, Пол.

- Добрый вечер, Лу.

На следующий день он снова увидел ее.

- Привет, Пол.

- Привет, Лу.

…

«Нас никогда ничего не связывало и не могло связать, я не хочу нарушать жизнь моей души, я живу одиночеством и фотографиями. Ах да, еще маминой сумкой и дисками с нижней полки. Я люблю Лу ровно настолько, сколько люблю соскальзывать из окна. То есть не люблю. Вопрос решен. Мне нельзя никого любить, предположим, превыше всего одиночество». Черные глаза Пола боли грустнее обычного, Лу была первым человеком, так бесцеремонно проникнувшим в его жизнь. Она сочилась сквозь щель между дверью и деревянным паркетом, она каким-то странным образом растворялась в кофе, и он постоянно чувствовал ее запах.

- Пол, можно я приду?

…

- Нет, Лу. Я не люблю тебя.

«Я не люблю тебя. Я люблю только свое одиночество и фотографии»

Я очень любил этого мальчика. Пол был воплощением спокойствия в этом сумасшедшем городе. Он чувствовал любое действие так, как может чувствовать только гений. Он делал из повседневной жизни стопку черно-белых картинок, которые могут разлететься на ветру, но никогда не потеряют ни капли своего очарования, которое в мире, а не на глянцевой бумаге, видел только он.

Пол сказал: «Нет». Сумка перестала совершать свой маршрут, который она проходила уже не первый год, кофе пришлось варить самому, пижама быстро поизносилась, а сам Пол больше не соскальзывал из окна. Тед перестал разговаривать… При нем остались только его талант и чуть заметная грусть на дне черных глаз. Он никогда не видел больше Лу.

«Пол Бернард Флауерс (р. 1959) – знаменитый британский фотограф. Издал книги «Фотография. Уроки для начинающих» (1986), детскую книгу о фотографии «Как Марти научился фотографировать» (1989), «Кто такой Картье- Брессон?» (1990), является одним из талантливых фото-художников нашего времени. Его деятельность примечательна еще и в том, что он никогда не заключал контрактов с крупными компаниями». (Полная Британская Энциклопедия, 1992, Лондон).

Бедный Пол. Однажды, когда я приглашу его на кофе к себе в кафе, он скажет мне, а черные глаза выплеснут на меня отчаянье, которое закапает со стола мне на ботинки и навсегда останется там,: «Я больше никогда не достану пластинку из нижней полки холодильника». Он был так же холоден, как и дождь 24 сентября.

Мой бедный мальчик Пол…

Ingrid Michaelson - Be Ok

Radical Face - Welcome Home

Вуди Аллен: «Когда два человека занимаются сексом – это прекрасно. Когда пять – это просто фантастика».

Стив Мартин: «Не люблю секс. Сначала все идет хорошо, а потом начинаются поцелуи, и не успеваешь оглянуться, как приходится разговаривать»

Памела Андерсон: «Конечно размер имеет значение. Любой, кто утверждает обратное — лжец, причем с маленьким пенисом к тому же».

Джек Николсон: «Я принимаю виагру, только если женщин больше, чем одна».

Бетт Мидлер: «Мой муж — немец, поэтому я каждый вечер наряжаюсь Польшей, а он в меня вторгается».

Билли Кристал: «Женщине для секса нужно оправдание. Мужчине достаточно места».

За За Габор: «Я ничего не знаю о сексе — я всю жизнь была замужем».

Стинг: «Я однажды сказал, что занимался сексом 8 часов подряд. Забыл уточнить, что 4 часа из них заняли уговоры, а потом были еще ужин и поход в кино».

Джоан Риверс: «Я так давно не занималась сексом, что уже забыла: кто кого связывает?»

Родни Дэнджерфилд: «Любимая поза моей жены – спиной к спине».

Гор Видал: «Я не помню, с кем у меня был первый секс – с мужчиной или женщиной – потому что был слишком застенчив, чтобы спросить».

Джоан Фонтейн: «Для мужчины секс – как голод. Если его не пускают в дорогой французский ресторан, он идет в Макдональдс».

Стив Джобс: «Моя девушка всегда смеется во время секса – что бы она в это время ни читала».

Таллула Бэнкхед: «Дорогой, я приеду к восьми. Если задержусь, можешь начинать без меня».

Росс Геллер и Джо Трибиани, сериал «Друзья»: «Но разве секс с любимым не лучше в сто раз, чем секс с кем попало?» – «В поэме – возможно».

у меня есть пара-тройка хороших друзей и приятелей, и я горжусь ими, лежа на больничной койке