ДУРНАЯ НАКЛОННОСТЬ

ладно, давай мне свои причины. почему не нужно курить и носить шапку зимой, почему не надо пить холодное и гулять доутра, почему нужно читать только хорошие книжки, а не Фрейда, отчего не нужно оставлять номер телефона первым встречным мальчикам и оставаться с первыми встречными мальчиками, как не болеть и любить жизнь, как поступать в самые престижные вузы и не допускать ошибок в сложноподчиненном предложении, как не набирать вес и проходить все таможенные контроли, как прощать друзей и не скучать по Я., даже не думать о Я.. Не звонить и не писать смс. как не срываться на близких и не обманывать родителей, как убедиться, что родителям не все равно. как быть вместе с тобой и не умереть от передозировки счастьем

День сегодня вообще суровый. Я умираю, Аминь

только закончила просмотр первого эпизода Bates Motel и знаете что?! меня прет от Фредди, просто и бесповоротно: он мой герой! с детских чудачеств на взморье с эльфами до кровавого инцеста с Верой Фармигой. перечислите мне больше трех причин, почему мы не можем быть вместе, и я убью вас так же жестоко, как Хичкок придумал в Психо.

P.S. у него даже фамилия идеальна

P.P.S и у него день рождения 14 ферваля

Как-то я слишком собственнически замахиваюсь на него, хотя это уже давно всего лишь рефлексия. Что утешает, не правда ли?

Я бы могла запросто уродиться сорви-голова мальчуганом, мама назвала бы меня Жаном и я до сих пор бы не знала, что такое Вьюви. Я бы ухаживала за девушками не втихаря, как это приходится делать сейчас, а довольно в открытую могла бы целовать их на улице, задирая им юбки, не собирая одностороних намеков от окружающих зевак. Могла бы запросто уродиться в один день с А.С. Пушкином, Гитлеров или Блоком. Быть капитаном баскетбольной команды или просто хорошим любовником. Читать даме сердца Шагане и водить его/ее в кино на позднии сеансы, на последний ряд. На СВОЙ любимый фильм. Могла бы курить и пить, терроризируя при этом свою фиансе, при первом намеке у нее сигарет. И все это на законных основаниях. И никто бы меня за это не осудил, я же альфа-самец, продолжатель рода человеческого, а эти дуры все равно ничего не понимают.

Я была бы клевым типичным клише.

Голландец, у которого на рубашке большими буквами:: "я не говорю по русск ий" и который при каждом удобном и неудобном случае орет: ПОШЕЛ НАХУЙ!

монархи заебались, анархисты потеряли надежду. бюрократы сморкаются в бланки, госслужащие выёбываются. глобализация хуярит. папа римский бросает красные башмаки в народ, мол очнитесь! вас ебут в прямом эфире! ваших детей ебут святые отцы! а мы киваем головками и говорим “на пенсию уходит”. особо богобоязненные перекрещиваются. мало ли, чего бы не вышло.

суета сует. 21 век. война освобождает. тюрьма освобождает. налоги освобождают.

перекрестись и взмолись господу: спасибо, боже, что собрал нас здесь. спасибо за полный бак, спасибо за случайный перепих, спасибо за сезонные скидки. благодарю тебя боже ибо ты и есть благо. аминь! а теперь разомкните потные ладони и принимайтесь за еду. но даже не думайте оглядываться.

оставьте свои попытки изменить мир стингу и боно.

не бойся, мы тут самые страшные.

avec 2sinxcosx

Мама на даче, ключ на столе, завтрак можно не делать. Скоро каникулы, восемь лет, в августе будет девять. В августе девять, семь на часах, небо легко и плоско, солнце оставило в волосах выцветшие полоски. Сонный обрывок в ладонь зажать, и упустить сквозь пальцы. Витька с десятого этажа снова зовет купаться. Надо спешить со всех ног и глаз — вдруг убегут, оставят. Витька закончил четвертый класс — то есть почти что старый. Шорты с футболкой — простой наряд, яблоко взять на полдник. Витька научит меня нырять, он обещал, я помню. К речке дорога исхожена, выжжена и привычна. Пыльные ноги похожи на мамины рукавички. Нынче такая у нас жара — листья совсем как тряпки. Может быть, будем потом играть, я попрошу, чтоб в прятки. Витька — он добрый, один в один мальчик из Жюля Верна. Я попрошу, чтобы мне водить, мне разрешат, наверно. Вечер начнется, должно стемнеть. День до конца недели. Я поворачиваюсь к стене. Сто, девяносто девять.

Мама на даче. Велосипед. Завтра сдавать экзамен. Солнце облизывает конспект ласковыми глазами. Утро встречать и всю ночь сидеть, ждать наступленья лета. В августе буду уже студент, нынче — ни то, ни это. Хлеб получерствый и сыр с ножа, завтрак со сна невкусен. Витька с десятого этажа нынче на третьем курсе. Знает всех умных профессоров, пишет программы в фирме. Худ, ироничен и чернобров, прямо герой из фильма. Пишет записки моей сестре, дарит цветы с получки, только вот плаваю я быстрей и сочиняю лучше. Просто сестренка светла лицом, я тяжелей и злее, мы забираемся на крыльцо и запускаем змея. Вроде они уезжают в ночь, я провожу на поезд. Речка шуршит, шелестит у ног, нынче она по пояс. Семьдесят восемь, семьдесят семь, плачу спиной к составу. Пусть они прячутся, ну их всех, я их искать не стану.

Мама на даче. Башка гудит. Сонное недеянье. Кошка устроилась на груди, солнце на одеяле. Чашки, ладошки и свитера, кофе, молю, сварите. Кто-нибудь видел меня вчера? Лучше не говорите. Пусть это будет большой секрет маленького разврата, каждый был пьян, невесом, согрет, теплым дыханьем брата, горло охрипло от болтовни, пепел летел с балкона, все друг при друге — и все одни, живы и непокорны. Если мы скинемся по рублю, завтрак придет в наш домик, Господи, как я вас всех люблю, радуга на ладонях. Улица в солнечных кружевах, Витька, помой тарелки. Можно валяться и оживать. Можно пойти на реку. Я вас поймаю и покорю, стричься заставлю, бриться. Носом в изломанную кору. Тридцать четыре, тридцать…

Мама на фотке. Ключи в замке. Восемь часов до лета. Солнце на стенах, на рюкзаке, в стареньких сандалетах. Сонными лапами через сквер, и никуда не деться. Витька в Америке. Я в Москве. Речка в далеком детстве. Яблоко съелось, ушел состав, где-нибудь едет в Ниццу, я начинаю считать со ста, жизнь моя — с единицы. Боремся, плачем с ней в унисон, клоуны на арене. «Двадцать один», — бормочу сквозь сон. «Сорок», — смеется время. Сорок — и первая седина, сорок один — в больницу. Двадцать один — я живу одна, двадцать: глаза-бойницы, ноги в царапинах, бес в ребре, мысли бегут вприсядку, кто-нибудь ждет меня во дворе, кто-нибудь — на десятом. Десять — кончаю четвертый класс, завтрак можно не делать. Надо спешить со всех ног и глаз. В августе будет девять. Восемь — на шее ключи таскать, в солнечном таять гимне…
Три. Два. Один. Я иду искать. Господи, помоги мне.
(с) Аля Кудряшева, 2007

Что может быть страшнее фразы "ну, а мне вообще все равно", брошенной впопыхах за чем-то обидным. Такая страшная фраза пугает будь она сказана даже самым незнакомым человеком, первым встречным на улице. Не знаю, ребят, как вам, но мне всегда болит горло после таких слов, независимо я ли их произношу. Подступает ком к горлу, цепенеют пальцы, сжимая чей-то рукав пальто. Такой шершавый и неприступный, что даже самый мелодраматический поэт опускает руки и сдается в плен зеленых глаз. Плен без какой-либо надежды на освобождение, на право иметь право не хотеть быть здесь и сейчас с этими садистскими зелеными факелами. А потом все происходит как в слоумоушэн: поворот сильной шеи, едва различимая гримаса горечи на устах, шелест волос, раздуваемых ветром, - и вот уже стоишь глядя в чью-то отдаляющуюся спину, силясь не зарыдать. В кино такие сцены декорируют морем, дождем или снегопадом. А в жизни все обычно происходит где-нибудь на заправке, в метро или салоне недорогого авто.

В школе на перемене, например.

Есть жутко прекрасная новость донести до вас: я скинула 3 кило. Бурные авации, бунтующая юность и скачущие гормоны, грациаз, мерси. Еще есть Ускользающая красота. Сильный фильм. Оценила. Ну и мучения, ну и девственность! Ну и итальянцы! (вульгарный свист)

А еще есть клевый сосед Виталий, у которого всегда можно стрельнуть сигарету на лестничном пролете, и, да, чувствую себя героем, сошедшим с пленки Ромы Каримова. Этакой развратной проституткой в костюме школьницы..или наоборот?! Нахально совращаю уже бывшего банковского работника (будущего уголовника) и напрашиваюсь на кофе. И психотерапевт тоже есть, но это ближе к Алену.

А еще мой день сегодня сделал Пирс Броснан, (которого, будь возможность, я бы тоже нахально совратила,) в жуликоватой Афере Лари Крауна. Отличный фильм для утреннего заряда бодростью!

Единственное, что меня беспокоит, единственное, о чем я сейчас могу, но не хочу думать: как ты там? Единственное, что причиняет мне боль и заставляет грызть ногти в темной комнате. Единственное, что отвлекает от самостановления и заложения начал успешной карьеры. Единственное, ради чего я могу сорваться посреди презентации и броситься к телефону на первый слог о человеке, висящем на линии, единственное, что заставляет меня задуматься о быстротечности времени за чашкой утреннего лате из кофе хауса, единственное, что заставляет отказываться от езды на трамвае, из-за боязни волны воспоминаний, с которой не смогу совладать, из-за твоего отражения в каждом грязном окне, из-за той песни в плейлисте, да, она все еще там. Как ты смог оставить меня здесь, в этом удушающем смоке, на этом богобоязненном пепелище наших отношений. Как смог уехать в страну дождей и гор, чая и свежего сыра, моря и фруктов, оставив меня на попечение бывалых друзей и меховых перчаток. Как я могу все еще оставаться здесь, как я могу все еще дышать после тех унижений и оскорблений, стыда и страха, любви и ненависти. Знаешь, верно, так даже лучше. И хорошо, что я не могу сейчас смотреть в твои зеленые глаза и терять равновесие, хорошо, что не могу перекатиться на твою еще теплую половину постели, не могу мыть за тобой тарелки и не могу есть твои фруктовые салаты по утрам. Хорошо, что мне не нужно больше сгорать в агонии перманентного подозрения и ревности. Хорошо, что больше не от кого скрывать слезы и больше некому говорить, что все хорошо, а при первом удобном случае запираться в туалете с приступоп истерики. Я не знаю, что из этого вышло бы, проживи мы так еще год. Как минимум год.

Мне 16 лет и мне нужен внутренний свет.

И вот именно сейчас, когда я, сидя перед монитором, хаотично перебираю электронные варианты своих конспектов по экономике, готовясь к предстоящему собеседованию, понимаю, что кроме клише по версии "вся моя семья - исконные экономисты до мозга костей, не хочу, мол, престиж семьи подрывать" (это кстати чистейшая правда!) я ничего больше не расскажу. И тут-то я думаю, что, если бы меня спросили про кино, или про современные течения в музыке, или про книги, которые я прочитала напоследок, или посоветовать чай от бесссоницы - вот тут я разошлась бы! Всем бы деканатом уговаривали навеки поселиться у них и заваривать чаи с Цейлона! Но потом я думаю, что если бы меня спросили про первую пленку отснятую на студии Universal или даже дату открытия студии Universal, если бы спросили про современный мэйнстрим поп-культуры(это через дефис?), то, блядь, да я даже не знаю как написать-то правильно. Короче, мысль такая: все мои знания считать посредственными, даже в самых любимым областях, наверно, дело в том и есть, что в любимых, а не в общих!

Написанному верить, а мне нет, если когда про усы Джорджа Клуни заливать начну.

Знайте же, что я больная, с настроение, прямо скажем, разряди мой пистолет просто, сижу и решаю долбанную математику, которая за последнюю пару месяцев уже изрядно всех подзаебала. И это я на своем больничном называется. В старые-добрые времена лежала бы я на диванчике под пледиком с кружкой горячего чая, методично просматривая всю свою коллекцию дисков, но нет же блять, я одинадцатиклассница и мой вклад в наше общее будущее - сдача всех тестов на отлично, ага, мечтайте.

И знаете, что бесит больше всего? Что те старые-добрые больше не вернуться никогда, да, просеките фишечку уже: мы с вами входим в такую фазу жизни, когда тебя все наровят запречь во что-нибудь легкодвижущее. Приготовтесь пахать сначала на себя, чтобы вылезти из этого говна, потом на государство, а потом на потомков до конца своих дней. И забудьте слова благодарности, представте-ка лучше пару-тройку спиногрызов бегующий, орущих вокруг вашего телевизора и себя, сидящего и просто охуевающего от всего происходящего, но только сперва, дальше приноровитесь. Потом выебанный во все дыры начальством, вы, придя домой, будете думать только о капле покоя на своем диване с кружной чая и любимым фильмом, но не тут-то было, ваша драгоценная семья тут как тут - всегда на готове испортить самый заслуженный отдых. И жене, этой ведьме, подарите костер на 8 марта.

Конечно мы могли бы быть детьми путешественников, таинственных египтологов или охотников за сокровищами, мы могли бы быть детьми великих ученый или благородных волшебников, знатных вельмож или гениальных поэтов, выдающихся музыкантов или психологов, отважных педогогов и профессоров. Порождение чресел самых из самых, лучших из лучших. Блаженное дитя Зевса и Геры, Арсена и Изабель, Рика и Эвэлин, Сони и Родиона, Фрейда и Мари Бонапарт, Кони и Оливера, Тони и Греты, Анастасии и Белова.

Могли бы читать на гревнеегипетском с пяти лет или писать этюды в колыбели, играть на скрипке, стоя на табуретке, бегать по джунглям от кровожадных индейцев за несмертными сокровищами, получать по почте письма с угрозами и руководить многотысячными легионами. Быть храбрыми, самоотверженными юнцами и раскованными, благородными девицами.

Могли бы не плакать по ночам и не разбивать руки в кровь, не курить от безысходности и не начинать пить с горя, могли бы не находить в каждой унылой песне себя и не искать глазами его/ее, ту самую единственную. Не просыпаться с криком, не засыпать с воем, никогда не открывать томик Карнеги или Фрейда.

Жалько только условное наклонение

то ли я боюсь, то ли мне не хочется
искать тебе замены в петербургские белые ночи;

не хочу возвращаться назад -
на вокзал поутру, в переулки столичные;

не разрешу себе более слышать недозволенной правды
и погружаться в рассказы безличные;

не бушуй, а прими
постоянство души,
выпрямись и иди:
мои руки-твои.