счастливые постов не пишут.

так прощают Бога и дошколят, виновато пожимая плечами… впрочем, если хочешь короче, будет тебе короче.
Так прощают тех, по кому горят.

прилетай где-то за полночь, помолчим, утыкаясь друг другу в ключицы, плечи, так взаимно и сладко себя калеча, превращаясь в обыденный серый дым. предсказуемость наказуема, не молчи, говори, говори, говори и слушай, расскажи мне о том, как терял ключи, как терялся в Москве, терял веру в лучшее. я запомню тебя - имена, мосты (ненавижу мосты), бесконечный август, как делила планету на ты - не ты. как делилась сама на слепую радость…

так прощают тех, для кого нет слов или все слова бесконечно немы, утыкаясь лбами в глухие стены, не жалея легких и кулаков. так прощают - молча и навсегда, принимая на веру глухие стоны, принимая данностью, что когда все закончится, не вспомним, что были вообще знакомы.

(c) Даша Сонина

..когда привычка ступать на грабли в крови, как мысли о суициде -
держусь за ветер, не отпуская. держусь за осень. держусь за Питер.
за вечный Питер, пропахший пеной Невы, за шепот осенних юбок,
держусь за арки его, за стены- хватаю воздух его, как губы
легко и жадно, тепло и влажно, как любят женщин- до грубых истин.
держусь за Питер до боли в пальцах. держусь за Питер.
мечтаю быть им.

.. когда до хруста сжимает ребра и в списках близких имен- пробелы.
не за могилы. не за иконы - держусь за солнце. держусь за небо.
за то, что глубже и шире моря, за то, что крепче, чем парус алый.
держусь за фото, где нас с ней двое. за первый крик мой. за имя мамы.

..когда последний рубеж невидим и в перспективе ни сил, ни воли -
молюсь за маму. держусь за Питер.
и верю в дружеское "ненойбля".

/с/ Оксана Кесслер.

она таскает к нему в кровать подбитых птичек и всякий хлам,
она приходит обычно ночью и опускается на порог.
- меня сегодня опять хотели тащить на исповедь к докторам,
но я же выдержу.
он поверит, хоть точно так же он бы не смог.

она таскает к нему домой свои сережки, свои ключи,
приносит платья, приносит шкуры досель невиданных им зверей.
он говори – остаешься, правда?
она закурит и замолчит.
он знает - утром опять раздастся звук закрывающихся дверей.

она приходит лишь потому, что проверка сил – не его конек,
он греет кофе, коньяк для кофе, лимон для кофе, а кофе нет.
- тебя опять покалечил всуе твой новый демон/твой новый бог?
садись погрейся, позволь помочь мне, вот аспиринка и вот твой плед.

она таскает к нему домой каких-то кошек и прочий хлам,
она приносит себя и осень, свои перчатки, в карманах – грусть.
и он конечно, ее не может доверить Богу и докторам,
он одевается:
«я за кофе. отогревайся. сейчас вернусь.»

(с) Лола Льдова

когда "вместе" - это не значит любить до гроба.
а спасать можно лишь временами.
почему меня раньше этому не смогли научить.
/не воспринимается словами/
получается, "вместе" - значит калечить.и уже не любить.

видишь, я даже стараюсь держаться так, будто внутри
не разорваны взрывом легкие с сердцем.холодным свинцом.
смотри,
я улыбаюсь.как улыбаются те, кому некуда больше идти.
/лишь бы не быть живым мертвецом/

заставляй меня верить словам, взглядам,
и немного совсем держи.держи за рукав.
/глупо верю твоим рукам/
но толкай прямо в яму, сразу,
если уже всё равно.
я хотя бы запомню последним твое лицо.

отправляйте меня на войну,
я буду первым из добровольцев.
и скажу лишь спасибо тому,
кто первый пустит мне пулю в висок,
/а за ней еще не одну/

я давно проиграла битву свою
и давно попрощалась с солнцем.
мне уже всё равно, кто и сколько раз
возле уха нажмет на курок.

и холодно вовсе не там, где все -50 зимой,
а там, где бьют в грудь словами
" я больше не с тобой".

ничего не меняется. только проходит время.
ты пустые места на карточках переделываешь в слова.
доказать себе что-то пытаешься, оправдаться не перед теми -
мол, неважно, что там случилось, если я до сих пор жива.

если верить фотографам, он практически не изменился:
даже куртка на нём та, в которой он уходил от тебя.
только стрижка короче, и как будто бы остервенился,
но вот улыбка такая же; рядом те же тупые друзья.

вдруг становится сложно продолжать играть равнодушие.
без него ты добилась многого, только это не с кем делить.
ничего не меняется. память временем не задушена.
её хочется не запрятывать, а вытаскивать, говорить.

почему-то вокруг тебя постоянно зреют конфликты.
ты становишься нервной и злой, всё сшиваешь себя по кускам.
а о том, как ты сильно скучаешь и выносишь ему вердикты
можешь больше не думать. он знает сам.

господи, передай: ей не то чтобы умирать,
ей даже думать нельзя об этом,
ей еще плавать учиться грядущим летом,
ей еще утром рано вставать с рассветом,
ей еще становиться большим поэтом,
и сломанные струны перебирать.
господи передай: ей не то что жить,
надо влюбляться в жизнь, говорить об этом,
ей еще песни петь, проникаться светом,
ей еще отвечать на нежность, владеть стилетом,
ей еще постоять за себя, растаять, ловить букеты…
каждое лето платья цветные шить.
господи передай: ей еще дышать,
верить в себя, расти как цветок в июне,
и понимать, что все что укрылось втуне,
скоро оттает, зальется, и блеск латуни
так перестанет дергать и раздражать.
господи, передай : ей не то чтобы умирать
но даже помнить нельзя о смерти….
господи, ты нацарапай ей на моем конверте
всех нужных слов: про верьте и про не верьте,
про обещания, нежность, будущее… но черти
тащат ее к себе. помоги забрать?

господи, ей не то чтобы умирать, ей даже думать рано еще о смерти.

— я уже дня 3 хочу водяры)) хы.
а чо тянуть до пятницы? может завтра? :DD
- а я Лепса хочу попеть давно уже))) мне прям не хватает этого физического состояния "напиться влепса". /с/

Мы с О. как обычно)

вот они садятся в пустом кафе за дальний столик,
смотрят друг другу в глаза - и никто не отводит взгляд;
она топит в чае стайку лимонных долек,
поздравляет с карьерным ростом,
он без тени иронии хвалит её наряд;
и они впервые берут и просто,
без уловок и тайных смыслов, по-человечески говорят.

вот он слышит все, к чему раньше был так безнадежно глух,
понимает не только слово, но и что стоит за ним;
время сделало из несчастного целого счастливых двух,
независимых друг от друга;
как ни странно, но больше всего ценим
тот, с кем выжил после девятого круга.

и ей нравится вовсе не знать, где он и с кем,
не вздыхать из-за боли в правом виске,
или левом боку;
можно просто набрать его номер,
без конвульсий в горле и животе,
не придумывая мучительно перед тем,
что сказать ему, дураку;
как бы так явно не коснуться
самых насущных тем,
чтоб он сам поговорить о них захотел.

ну, и он спокоен. даже счастлив, что больше не нужно врать:
нет, он любил и всерьез, но откуда же мог он знать,
что у этой любви будет столь непосильна кладь:
22 смски в день, с десяток мобильных звонков,
по вечерам испытующий взгляд, пробирающий до позвонков,
до дурноты, до раздражения, до основ;
и казалось порой, что она, наверняка,
умудряется видеть даже его днк;
по ночам она бродит хозяйкой среди его снов,
по утрам - целует его в живот,
он становится снова ребенком и беззаботно смеется,
отмечая при этом, что от него –
большого, сурового, взрослого – ничего,
ничего в итоге не остается.
он боится. боится того,
как она слушает, жадно смотря прямо в рот;
в общем, она им живёт;
в общем, она в нем живёт;
в общем, такая вот жизнь очень жмёт.

однажды утром он собирает вещи,
ускользает из дома, пересекает площадь -
и не то, чтобы трус или подонок зловещий,
ему лишь кажется, что так будет проще.
она тоже его не ищет,
и дело не в том, что не хочет;
просто каждый из них внезапно стал нищий,
обессиленный, одиночный,
но, как ни странно это звучит,
безысходно сильным, безнадежно прочным,
бессердечным, рассуждающим позвоночным.

через год – очень долгий год –
они случайно встречаются,
и никто не врёт:
ни про то, что ему скучается,
ни про то, что теперь-то она счастливица;
они видят друг друга насквозь – такое случается,
они заходят в кафе, поскольку дождливится.

и вот они садятся за дальний столик,
время подводит черту, ставит под нею нолик,
мир вокруг замирает, отменяя привычную суету;
оба смеются, и где-то между
самых необязательных фраз,
вдруг вспыхивает надежда,
что мол, ну, нет, не прямо сейчас,
но вот однажды,
вдруг всё действительно станет как прежде,
раз уж сумели поговорить друг с другом начистоту.

вот он накрывает ладонью ее ладонь, но каждый
ощущает
лишь равнодушную
пустоту.

(с) Алекс Микеров

неизвестно где ты и как, почему и с кем,
кто затягивает твой шарфик туже, а кто ласкает,
кто тебе гадает по линиям на руке,
а кто к себе по-прежнему вовсе не подпускает,

на кого ты там смотришь презрительно, сквозь прищур,
а по кому вздыхаешь легко и резко,
неизвестно, почему я никак тебя не забуду и не отпущу,
королева насмешки и вычурного гротеска.

почему мне есть дело до передвижений твоих и стран?
почему я вообще о тебе говорю упрямо?
ты порой наивна, а порой иронична и так остра,
что мне страшно коснуться. легко говорить о самом

незначительном, как и о главном впрочем —
меня, пожалуй, никто не учил до нас,
я кружу вкруг тебя как пчела вокруг нераскрытых почек
и не знаю что делать… всевышний меня не спас,

и не отговорил, и не перебросил тему —
голова гудит твоим именем словно тревожный улей.
и не то, что бы это было моей проблемой,
но мне хочется говорить с тобой…

позвонишь мне? хотя бы в конце июля….

(с) Марта Яковлева

волосы пахнут шампунем и городским,
руки по локоть в шрамах — любимый кот.
эта весна расскажет всем, с кем мы спим,
этот апрель добьёт меня в третий год.

пахнут ладони — чернила или духИ,
рваные листья тетрадные под кровать.
ты же не куришь и знаешь мои стихи,
ты же мне врёшь — и я разучилась врать.

пахнут колени пеплом /наверняка/ -
сколько же можно пол ими пробивать.
я же срывалась дважды по четвергам.
март научил забывать или забивать.

пахнет весна цинизмом и табаком.
встретимся там, где сдохнет родимый май.
я напишу последнее — ни о ком.
если прочтёшь когда-то — не забывай.

(с) Наталья Лисова

радость моя, знаешь все это медленно становиться перманентно и навсегда
не растрачивается со злобой, не разбивается о твой лед
а просто в левом предсердии тихо ждет
своего пропуска в самую сердцевину

пока голову тянет в сон пальцем на стекле вывожу seenot
корабли терпят бедствие их к сожаленью никто не ждет.
заткнитесь, пожалуйста,
пусть останется музыка в голове.
пусть кровь с прибоем к вискам боль прибьет.
слышишь Бог? пусть он останется или уже навсегда уйдет.

и я уже не запинаюсь на ровном месте, не плачу,
и пробоина в боку шхуны слева совсем ничего не значит.
и не буду я никому давать сдачи.
за неспособностью первой ударить
в самое то больное и ценное
что хранится бережно у тебя и послано к чёрту распродано на торгах у меня.

привет,
радость моя, Бог нас не слышит.
я не стану сильнее а ты не уйдешь.
с приходом июня ничего не измениться
меня как и прежде будет бросать в январскую дрожь.

привет,
что будем делать?

и что в этой осени тебе остается –
красить губы в кроваво-красный
черным вырисовывать послушные стрелки
и улыбаться. эти смешные мужчины
стараются поймать тебя в свои большие машины
и искренне удивляются твоему несогласию
а взрослые и не очень женщины
переживают, чуют в тебе соперницу,
и сочиняют о тебе нелепицы

от этих бомб ведь нигде не спрятаться
ты ловишь их ребрами, внутри все взрывается
но, дерзость – идти продолжаешь прямо
слегка поправляя бледные пряди
и ни за что не оглядываться
любить больше некого, кроме мамы
поэтому в холодные ночи снятся теперь не
потерявшие все сроки годности воспоминания
а лишь лабиринты и странные пиктограммы

все, кого мы любили, превращаются
в письма, амулеты, аудиозаписи
секретные кодировки, пароли и явки
ты приходишь домой, опьяненная осенью
устало стягиваешь с себя шарф и шапку
ссутулившись снимаешь платье
забираешься с ногами в кровать
читаешь входящие, готовишься переспать
октябрь, ноябрь и дальше по графику;