Умение докапываться до самой сути вещей всегда являлось моей огромной проблемой. Я не желала останавливаться на достигнутом. Мне просто было мало имеющейся информации, и я самыми невероятными способами добывала всё новые и новые подробности происходящего. Люди недоговаривали, извращали реальность, но в моих глазах всегда представали такими, какие они есть на самом деле, роняя на пол свои маски.
Мою бдительность было невозможно усыпить. меня было невозможно остановить. В эти моменты я напоминала себе подростка, страстно увлечённого селфхармом: я делала себе больно с завидной периодичностью, чтобы мне не всадили нож в сердце по самую рукоять тогда, когда я буду ожидать этого меньше всего, тем самым упреждая сомнительный итог. Раны затягивались, шрамы оставались навечно скрытыми под кожным покровом. Когда судьба в очередной раз ставила меня раком, я наслаждалась каждой фрикцией. Они эхом отзываются во мне.
Завтрак и ужин - обильный прием галоперидола, от которого мои руки стали жить отдельной жизнью, а реальность перестала быть реальностью. Я нахожусь в полубредовом состоянии. Ипохондрия, мать твою! Всё подобно Раскольникову. С каждым днем осознаю, что, пожалуй, это один из самых близких мне персонажей.
30.01.18
Ты сука что ль, как мужчина может позволять себе такую роскошь быть редкостным мудозвоном. После единственной нашей встречи общаться на отъебись, не писать сутками, делать вид, что меня не существует. А потом опять писать пошлости, милости и хотеть меня выеб*ать. Але, мальчик, я ещё не совсем опроститутилась. Господи, слово то какое придумала. Ахахах. А на самом деле вру. Одно его слово, и я прилечу к нему где бы он ни был. Херова любовь, отстань от меня. Я не хочу так больше. Он же опять разобьет мне сердце. И что я буду делать? Я хочу избавиться от любви и чувств к нему. Пока не знаю как.
Вы когда-нибудь видели темноту? Сталкивались? Лицом к лицу. Не воротя лика от неё, не сбегая, укрываясь, а ступая ей навстречу? Раскрываясь объятиями, ныряя в неё, позволяя ей тебя обволакивать, впитывая страх, боль, отчаяние, жалея, прижимая к своей нежной груди? Она питается болью. И ты приходишь и даёшь ей свою боль. И таешь в её объятиях, погружаешься в умиротворение, растворяешься. Слышишь её дыхание, чувствуешь его. Видишь эти движения гомогенной темноты, кое-где подсвеченной желтыми огоньками ёлочной гирлянды. Она поёт тебе колыбельную, качая на руках, лаская, касаясь прохладными губами чела. Просто уткнуться в неё. Прильнуть к стене, ни слова не ронять. Ей всё ясно.
Печаль же. Надоели, право, хочется забиться в дальний угол, сокрытый тягучей, тёплой, накрывающей своей материнской нежностью темнотой, густой, настолько, что дыхание затрудняется. Дабы сделать вдох, приходится припадать ликом к прохладному полу, стене, втягивая воздух, до хрипоты захлёбываясь густой темнотой, ныряя в неё с головой, затем вновь прорываясь к твердыне стен, вдыхая, вдыхая, срываясь темпом вдохов-выдохов, подобно сердцу, выбивающемуся из монотонного стука, пожираемому аритмией. Днём, будучи обдаваемым потоками белизны света, хочется сбежать, закрыть глаза, погрузиться в темноту сознания. Ночь дарит возможность погрузиться в черноту, не закрывая глаз.


